Работа. Джидду Кришнамурти Записные книжки
![]()
|
1 сентябряСнег в горах быстро таял, так как было много безоблачных дней и жаркое солнце; поток стал мутным, в нём было больше воды, он стал более шумным и бурным. За маленьким деревянным мостом, вверх по течению потока видна гора, удивительно изящная, отстранённая, с притягательной силой, её снега блистали в вечернем солнце. Она была прекрасна, обрамлённая деревьями по сторонам потока и быстротекущей водой; поразительно огромная, воспаряющая в небо, висящая в воздухе. И не только гора была прекрасна, но и вечерний свет, холмы и луга, деревья и поток. Внезапно вся земля с её тенями и миром стала интенсивной, такой живой и поглощающей. Она пробивалась через рассудок, подобно пламени выжигая бесчувственность мысли. Небо, земля и тот, кто на них смотрит, — все оказывались захваченными этой интенсивностью, оставалось только пламя, ничего другого. Медитация во время этой прогулки вдоль речки, по тропе, плавно извивавшейся среди зелёных полей, объяснялась не безмолвием, не тем, что красота вечера поглотила все мысли; она продолжалась, невзирая на разговор. Ничто не могло помешать медитации; медитация продолжалась не бессознательно, не где‑то в укромных уголках мозга и памяти, она была здесь, присутствуя, как вечерний свет среди деревьев. Медитация — не целенаправленное занятие, порождающее отвлечение и конфликт; это не найденная игрушка, которая поглотит все мысли, как бывает поглощён игрушкой ребёнок; это не повторение слова с целью успокоения ума. Медитация начинается с самопознания и выходит за пределы познания. Во время прогулки она шла, глубоко захватывая, волнуя и не двигаясь ни в каком направлении. Медитация происходила за пределами мысли, осознанной или скрытой, и видение выходило за пределы того, на что способна мысль. Взгляд не ограничивается горой; в поле этого взгляда — окрестные дома, луга, красивой формы холмы и сами горы; когда вы ведёте автомобиль, вы смотрите довольно далеко вперёд, на три сотни ярдов или больше; этот взгляд включает в себя боковые дороги, тот припаркованный автомобиль, мальчика, переходящего дорогу, грузовик, едущий вам навстречу, но если бы вы смотрели только на автомобиль впереди себя, с вами произошёл бы несчастный случай. Взгляд вдаль включает в себя то, что близко, но взгляд на то, что близко, не включает в себя отдалённого. Наша жизнь проходит в срочном и безотлагательном, в поверхностном. Жизнь в полноте уделяет внимание фрагменту, но фрагменту никогда не понять целого. Но это то, что мы всегда пытаемся делать: держимся за малое и, тем не менее, пытаемся охватить целое. Известное — это всегда малое, это фрагмент; и с этим малым мы ищем неизвестное. Мы никогда не отпускаем малое, не выкидываем малое из головы; в малом мы уверены, в нём мы в безопасности, по крайней мере, мы так думаем. Но в действительности, мы никогда не можем быть уверены ни в чём, кроме, вероятно, поверхностных и механических вещей, — но даже и они подводят. Более или менее, мы можем полагаться на внешние вещи, вроде поездов, использовать их в своих действиях и быть в них уверенными. Психологически же, внутренне, как бы их ни жаждали, нет уверенности, нет постоянства ни в наших отношениях, ни в наших убеждениях, ни в богах нашего ума. Интенсивная жажда уверенности, какого‑либо постоянства и тот факт, что постоянства всё равно нет, — суть конфликта, иллюзии и реальности. Понять способность создавать иллюзию гораздо важнее, чем понять реальность. Способность порождать иллюзию должна полностью исчезнуть — и не ради достижения реальности; с фактом нечего торговаться. Реальность — не награда; ложное должно уйти не для того, чтобы достичь истинного, а потому, что оно ложное. Это также и не отречение, не отказ. 2 сентябряБыл прекрасный вечер в долине у ручья, среди зелёных лугов, столь богатых кормом для скота, среди чистых фермерских домиков и восхитительных облаков, полных цвета и ясности. Одно из них висело над горой, так ярко сияя, что казалось любимцем солнца. Долина была прохладной, приятной и совсем живой. В ней царили мир и спокойствие. Здесь были и современные сельскохозяйственные машины, но всё ещё использовалась и коса, и давление и грубость цивилизации не затронули это место. Тяжёлые электрические провода на мачтах тянулись через долину, и они тоже казались частью этого безыскуственного мира. Когда мы шли через поля по узкой тропинке, заросшей травой, заснеженные горы с их окраской казались совсем близкими и хрупкими, такими нереальными. Козы блеяли, ожидая, чтобы их подоили. Совершенно неожиданно вся эта непомерная красота, эти краски, холмы, эта богатая земля, эта переполненная жизнью долина — всё это оказалось где‑то внутри. Даже не внутри, — сердце и мозг были так полно раскрыты, настолько свободны от барьеров времени и пространства, так пусты от всякой мысли и чувства, что была только эта красота, без звука и формы. Она была здесь— и всё остальное перестало существовать. Беспредельность этой любви, с её красотой, с её смертью, наполнила всю долину и всё существо человека — которое было этой долиной. Это был необычайный вечер. Отречения не существует. То, от чего отреклись, всегда остаётся, и там, где есть понимание, отречения, отказа, жертвы не существует. Понимание — самая сущность не‑конфликта, а отречение — конфликт. Отказ — это действие воли, порождённое выбором и конфликтом. Отказаться означает поменять — в обмене же нет свободы, а только ещё больше смятения и несчастья. |