толстой. Книга первая Глава первая 1
![]()
|
2Иван Великий гудел над Москвой, – двадцать четыре молодца гостинодворца раскачивали его медный язык. Шло молебствие о даровании победы русскому оружию над супостаты. Сегодня после обедни думный дьяк Прокофий Возницын по древнему обычаю, – в русской шубе, в колпаке меховом, в сафьяновых сапожках, – вышел на постельное крыльцо (уже зараставшее крапивой и лопухами), внятно множеству сбежавшегося народа прочел царский указ: идти на свейские города ратным людям войною. Быть на коне всем стольникам, стряпчим, дворянам московским и жильцам и всем чинам, писанным в ученье ратного дела. Давно ждали этого, и все же Москва всколыхнулась до утробы. С утра, пылью застилая улицы, проходили полки и обозы. Солдатские женки бежали рядом, взмахивали отчаянно длинными рукавами. Посадские люди во множестве жались к заборам от прыгающих по бревенчатой мостовой пушек. В раскрытые двери из древних церковок громогласно вопили дьякона: «Побе-е-ды!..» Распахивались ворота боярских дворов, выскакивали всадники, – иные по-старинному в латах и епанчах, – горяча коней, врезались в толпу, хлестали нагайками. Сталкивались телеги, трещали оси, грызлись, взвизгивали кони. В Успенском соборе в огнях множества свечей слабый телом патриарх Адриан, окутанный дымами ладана, плакал, воздев ладони. Бояре и за ними плотною толщей именитые купцы и лучшие гостиной сотни стояли на коленях. Все плакали, глядя на слезы, текущие по запрокинутому к куполу лицу владыки. Архидьякон, разинув пасть, надув жилы на висках, возгласами победы, подобно трубе Страшного суда, покрывал патриарший хор. Черна была мантия патриарха, черны лики святителей в золотых окладах, – золотом и славою сиял храм. Купечество в таком множестве в первый раз допускалось в Успенский собор – в твердыню боярскую. Бурмистерская палата пожертвовала на сей случай двадцать пять пудов восковых свечей, да многие именитые поставили отдельно свечи – кто в полпуда, а кто и в пуд. Дьяконов просили не жалеть ладана. Иван Артемич Бровкин, сопя от слез, повторял: «Слава, слава…» По одну его сторону президент Митрофан Шорин самозабвенным голосом подпевал хору, по другую Алексей Свешников цыганскими глазами так жадно ел золото иконостаса, риз и венцов, будто вся эта мощь была его делом… «Победы!» – взревел, потрясая своды, пышно облаченный архидьякон, – красные розы, вытканные на ризе его, затянуло клубами. Пошли к кресту. Первым – тучный, седой князь-кесарь Федор Юрьевич, – с минуту целовал крест, вздрагивая дряхлыми плечами. За ним – князья и бояре, один старее другого (молодые уже все были на службе и в походе). Истово двинулось купечество. Церковному старосте, державшему большой поднос, бросали со звоном червонцы, перстни, жемчужные нитки. Выходили из собора, подняв головы. Еще раз перекрестясь на огромный лик над входом, встряхивали волосами, надевали шапки и шляпы, шли через плешивую, поросшую травкой площадь в Бурмистерскую палату, – бойко стучали каблучками, хозяйственно поглядывали на толпы простого народа, на окна приказов. Ивана Артемича при выходе схватили за бархатные полы десяток черных, корявых рук: «Князь, князь… Копеечку… Кусо-о-о-чек!» – вопили косматые, беззубые, голые, гнойные… Ползли, тянясь, трясли лохмотьями: «Князь, князь!..» Ужасаясь, Иван Артемич оглядывался: «Что вы, дураки, нищие, какой же я князь!..» Выворотил оба кармана, кидал копейки… Плешивый юродивый задребезжал кочергами, взвыл нечеловечьим голосом: «Угольков хочу горяченьких…» Тут же, посмеиваясь щелками глаз, щипля бороденку, стоял Васька Ревякин. Оторвав кое-как полы, Иван Артемич – ему: – Не твое ли это войско, купец?.. Ты б лучше лоб перекрестил для такого дня… – Мы с миром, Иван Артемич, – приложив к животу руки, Ревякин поклонился, – с миром смиряемся… Мир убог, и мы у бога… – Тьфу! Пес, начетчик!.. Чистый пес!.. – Иван Артемич пошел прочь, вдогонку ему козлом заблекотал юродивый. 3Солдатам то и дело приходилось, навалясь, вытаскивать из грязи телеги и пушки. Много дней дул ветер с запада, куда медленно, растянувшись на сотню верст, двигались войска генералов Вейде и Артамона Головина. (Репнинская дивизия никак не могла еще тронуться из Москвы.) Шли сорок пять тысяч пеших и конных и тысяч десять телег. Студеные туманы волоклись по верхушкам леса. Дождь сбивал последние листья с берез и осин. В синеватой грязи разъезженных дорог колеса увязали по ступицу, кони ломали ноги. По всему пути валялись раздутые чрева, задранные ноги конской падали. Люди молча садились на гребни канав, – хоть убивай их насмерть. Особенно оказались нежны иностранные офицеры, – давно послезали с седел, в мокрых плащах, в мокрых париках дрожали среди рухляди под рогожными верхами повозок. Из Москвы войска выходили нарядными, в шляпах с перьями, в зеленых кафтанах, в зеленых чулках, к шведской границе подходили босыми, по шею в грязи, без строя. Когда огибали Ильмень-озеро, вздутые воды, хлынув на луговой берег, потопили много обозных телег. От великого беспорядка обозы не поспевали, путались. На стоянках нельзя было разжечь костров, – сверху – дождь, снизу – топь. Хуже злого врага были конные сотни дворянского ополчения, – как саранча растаскивали съестное из окрестных деревень. Проходя мимо пеших, кричали: «С дороги, сиволапые». Алексей Бровкин – капитан в передовом полку фон Шведена – лаялся и не раз дрался тростью с конными помещиками. Трудов и тяготы было много, порядка мало. Передовое войско вышло из грязи только у реки Луги, близ границы, и здесь стало лагерем, поджидая обозы. Разбили палатки, кое-как сушились. Солдаты вспоминали азовские походы, некоторые ратники помнили походы Василия Голицына в Крым. Сравнить нельзя, – идти вольными степями на теплый юг!.. С песнями, помнится, шли… А это что за земля? Болота угрюмые, тучи да ветер. Много слез придется пролить – воевать эту голодную землю. Едко дымили костры у палаток. Солдаты латали одежонку, спускались по скользкому обрыву к речке – стирать. Казенные башмаки у всех развалились к черту, – хорошо, кто добыл лапти с онучами, другие обматывали ноги тряпьем. Тут и без войны к ноябрю месяцу ляжет половина народу. Конные иногда приводили на аркане чухонца – языка. Обступали, спрашивали его по-русски и по-татарски – как здесь живут? Глупый был народ чухонцы – только моргал коровьими ресницами. Вели в палатку к Алексею Бровкину – на допрос. Таких языков отпускали редко, – связав, отсылали в обоз, продавали за три четвертака, – иных, очень здоровых, и дороже – маркитантам, а эти перепродавали в Новгород, где сидели приказчики военных поставщиков. Алексей Бровкин строго вел ротное хозяйство: солдаты его были сыты, – зря не обижал, ел из солдатского котла, но баловства, оплошностей не спускал: каждый день кричал кто-нибудь, лежа кверху голой задницей под палками у его палатки. Среди ночи просыпался, сам проверял дозоры. Однажды, неслышно подойдя к лесной опушке, стал слушать: не то дерево поскрипывало, не то скулил зверь какой-то. Негромко окликнул. Смутно виднелся сидевший на пне солдат, – обхватил ствол ружья, прижался головой к железу. Алексей – ему: – Кто на дозоре? Солдат вскочил – чуть слышно: – Это я… – Кто на дозоре? – гаркнул Алексей. – Голиков Андрюшка. – Ты скулил? Солдат, – странно глядя в лицо: – Не ведаю… – Не ведаю! Эх, великопостники… Побить бы надо его, конечно… Алексею вспомнилось летящее выше леса пламя над рухнувшей церковкой, над заживо сгоревшими и на озаренном снегу – этот, заламывающий руки. Тогда Алексей велел его взять вместе с бешеным мужиком и старцем Нектарием. По дороге Нектарий ушел, – черт его знает как, – ночью, когда стояли под елями, Андрюшка Голиков лежал в санях под рогожей без памяти, не ел, не говорил. В Повенце, в земской избе, когда на допросе пригрозили кнутом, вдруг сорвался: «За что мучите? Уж мучили… Таких мук нет еще…» – и стал рассказывать все (подьячий не поспевал макать перо), – сорвав подрясник, показал язвы от побоев. Алексей увидел – это человек не обыкновенный, грамотный, – велел обстричь ему космы, вымыть в бане, определить в солдаты. – Разве воину полагается скулить… Нездоров, что ли? Голиков не отвечал, стоял вытянувшись, прилично. Алексей погрозил тростью, пошел прочь. Голиков отчаянно: – Господин капитан… У Алексея от этого голоса из темноты что-то даже дрогнуло – сам был такой когда-то. Остановился. Сурово: – Ну? Что тебе еще? – В тьме страшно, господин капитан: ночной пустыни боюсь… Хуже смерти – тоска… Зачем нас сюда пригнали? Алексей так удивился – опять подошел к Голикову: – Как ты можешь рассуждать, гультяй! За такие речи – знаешь? – Убейте меня сразу, Алексей Иванович… Сам я себе хуже врага… Так жить – скотина бы давно сдохла… Мир меня не при– нимает… Все пробовал – и смерть не берет… Бессмыслица… Возьмите ружье, колите багинетом… В ответ Алексей, сжав зубы, ударил Андрюшку в ухо, – у того мотнулась голова, но не ахнул даже… – Подыми шляпу. Надень. В последний раз добром с тобой говорю, беспоповец… У старцев учился!.. Научили тебя уму!.. Ты – солдат. Сказано – идти в поход, – иди. Сказано – умереть, – умри. Почему? Потому так надо. Стой тут до зари… Опять заскулишь, услышу, – остерегись… Алексей ушел, не оборачиваясь. В палатке прилег на сено. До рассвета было еще далеко. Промозгло, но ни дождя, ни ветра. Натянул попону на голову. Вздохнул: «Конечно, каждый из них молчит, а ведь думают… Ox, люди…» .. . . . . . . . . . . . Сутулый солдат, Федька Умойся Грязью, мрачно подавал из ковшика на руки, – Алексей фыркал в студеную воду, вздрагивал всей кожей. Утро было холодное, на прилегшей траве – сизый иней, под ботфортами похрустывала вязкая грязь. Дымы костров поднимались высоко между палатками. Непроспавшийся прапорщик Леопольдус Мирбах, в бараньем кожане, накинутом поверх галунного кафтана, кричал что-то двум солдатам, – они стояли, испуганно задрав головы. – Пороть, пороть! – повторял он осипшим голосом. – Пфуй! Швинь! – Взял одного за лицо, сжав – пхнул. Поправляя на плече кожан, пошел к палатке Алексей. Давно небритое лицо надуто, глаза опухшие. – Горячий вод – нет… Кушать – нет… Это – не война… Правильный война – офицер доволен… Я не доволен… У вас паршивый зольдат… Алексей ничего не ответил, – зло тер щеки полотенцем. Крякнув, подставил Федьке спину в грязной сорочке: «Вали… – тот начал колотить ладошами. – Крепче…» Из леса в это время выехала тяжелая повозка с парусиновым верхом на обручах. От шестерни разномастных лошадей валил пар. Позади – десяток всадников в плащах, залепленных грязью. Повозка, валясь на стороны по истоптанному жнивью, шагом направлялась к лагерю. Алексей схватил кафтан, – от торопливости не попадал в рукава, – подхватив шпагу, побежал к палаткам. – Барабанщики, тревогу! Повозка остановилась. Вылез Петр – в меховом картузе с наушниками. Путаясь звездчатыми шпорами, вылез Меньшиков в малиновом широком плаще на соболях. Всадники спешились. Петр, морщась, глядел на лагерь – засунул красные руки в карманы полушубка. В прозрачном воздухе запела труба, затрещали барабаны. Солдаты слезали с возов, выбегали из палаток, застегивались, накидывали портупеи. Строились в карею. Вдоль линии рысцою шли прапорщики, тыча тростями, ругаясь по-немецки. Алексей Бровкин, – левая рука на шпаге, в правой – шляпа, – остановился перед Петром. (Парика впопыхах не нашел.) Петр, – смотря поверх его вихрастой головы: – Покройся. В походе шляпы не снимать, дурак. Где ваш пороховой обоз? – Остался на Ильмень-озере, весь порох подмочен, господин бомбардир. Петр перекатил глаза на Меньшикова. Тот лениво перекосился выбритым лицом. – Извольте ответить, – сказал он, так же глядя поверх Алешкиной головы, – где другие роты полка? Где полковник фон Шведен? – Ниже по реке вразброс стоят, господин генерал… Меньшиков с той же кривой усмешкой покачал головой, Петр только насупился. Оба они, – саженного роста, – пошли по кольям жнивья к выстроенной карее. Не вытаскивая руки из карманов, Петр будто рассеянно оглядывал серые, худые лица солдат, исковерканные непогодой, скверно свалянные шляпы, потрепанные кафтаны, тряпки, опорки на ногах. Одни только прапорщики-иноземцы вытягивались молодцевато. Так стояли долго перед cтроем, Петр, – дернув вверх головой: – Здорово, ребята!.. Прапорщики яростно обернулись к линии. По рядам пошло нестройно: – Желаем здравия, господин бомбардир. – У кого жалобы? – Петр подошел ближе. Солдаты молчали. Прапорщики (рука – на отнесенной вбок трости, левый ботфорт – вперед) воткнулись глазами в царя. Петр повторил резче: – У кого жалобы, выходи, не бойся. Кто-то вдруг глубоко вздохнул – всхлипом (Алексей увидал Голикова: у него мушкет ходил в руках, но справился, смолчал). – Завтра пойдем на Нарву. Трудов будет много, ребята. Сам свейский король Каролус идет навстречу. Надо его одолеть. Отечества отдать нам не мочно. Здесь – Ям-город, Иван-город, Нарва, – вся земля до моря наше бывшее отечество. Скоро одолеем и скоро отдохнем на зимних станах. Понятно, ребята? Строго выпучился. Солдаты молча глядели на него. Чего уж понятнее. Один мрачный голос из рядов прохрипел: «Одолеем, на это людей хватит». Меньшиков сейчас же шагнул вперед, всматриваясь – кто сказал? (У Алексея упало сердце: сказал Федька Умойся Грязью, самый ненадежный солдатешка.) – Господин капитан… (Алексей подскочил.) За порядок в роте благодарствую тебя… В остальном – не виноват. Извольте выдать людям по тройной чарке водки. Петр пошел к повозке, опустив голову. Меньшиков моргнул Алексею (на этот раз изволил признать старого друга), выпростал из мехового плаща холеную руку, похлопал Алешку и, – нагнувшись к уху: – Петр Алексеевич – ничего, доволен. У тебя не то, что у других… Отличись под Нарвой – в подполковники махнешь… Ивана Артемича видел в Новгороде, – приказал тебе кланяться… – Спасибо вам, Александр Данилович… – Счастливо! – Подхватив спереди плащ, Меньшиков рысью догнал Петра. Сели в повозку – поехали берегом туда, где река, отражавшая холодное небо, загибала за еловый лес. .. . . . . . . . . . . . Верстах в двух от Нарвы по течению реки, через два рукава Наровы, огибающие длинный и топкий остров Кампергольм, был наведен плавучий мост. По нему прошли конные полки Шереметьева и двинулись на ревельскую дорогу – чинить над неприятелем промысел. За ними на левый берег перешли части дивизии Трубецкого. В версте перед каменными бастионами Нарвы они огородились обозом. Нарвский гарнизон не препятствовал переправе, – видимо, за малочисленностью боялись выйти в открытое поле. Двадцать третьего сентября все головное войско, свернув с ямгородской дороги, вышло на холмистую равнину и в виду приземистых, поросших травою башен Иван-города, – бывшей некогда твердыни Ивана Грозного, – и голубоватых – за рекой – островерхих кирок и черепичных крыш Нарвы двинулось к острову Кампергольм и начало переправу по зыбким мостам через мутную и быструю реку. День был тихий. Солнце – неяркое, скудное. На кирпичных церквах Нарвы и Иван-города дребезжали набатные колокола. К мостам по широко разъезженной песчаной дороге валили без строя солдаты; стрельцы в ненавистных Петру колпаках с лисьими опушками; изломанные, кое-как связанные телеги с бочонками, кулями, ящиками, с прозеленевшими караваями хлеба; мужики-возчики, вконец оборванные за дорогу, хлестали по тощим лошаденкам, влезавшим через силу в мочальные хомуты; проплывало знамя, прикрученное к древку, или значок на пике, или банник на плече у пушкаря, потерявшего свою часть; постукивая тростью по головам, протискивался верховой офицер, закинувший плащ за плечо; с гиком проскакал боярский сын в распахнутой шубе поверх дедовской кольчуги, и за ним подпрыгивали на клячах его люди – как бочки – в кафтанах из стеганого войлока, с татарскими луками и саадаками за спиной… Все, проходя, оборачивались к лысому бугру, – в стороне от дороги, на бугре, на серой лошади сидел царь в железной кирасе, смотрел в подзорную трубу. О стремя с ним на вороном коне подбоченился Меньшиков, – поглядывал весело, ветер играл перьями его золоченого шлема. Войска располагались полукругом – в расстоянии пушечного выстрела – перед крепостью, опираясь флангами о Нарову; выше города по течению реки стали части дивизии Вейде, в центре, у подножия лесистого холма Германсберг, – дивизия Артамона Головина, на левом фланге, у моста через остров Кампергольм, – семеновцы, преображенцы и стрелецкие полки Трубецкого. Здесь же был разбит шатер герцога фон Круи, ехавшего при войске как высший советник. Петр и Меньшиков остановились на самом острову, в рыбачьей избе. По всей линии начали рыть глубокий ров с люнетами, реданами и бастионами, обращенными к внешней стороне – на случай подхода шведов по ревельской дороге. Перед бастионами Нарвы возводились редуты для установки ломовой артиллерии. Осадными работами руководил инженер Галларт. С верков крепости отрывались клубы дыма, свирепо в осенней сырости рявкали пушки, высоко забиравшимися дымящими дугами неслись бомбы, падали, рвались близ телег, палаток, во рвах, откуда выскакивали солдаты. От бомб запылало несколько мыз среди садов и огородов. Дым от пожарищ и множества костров тянуло седой тучей на город, откуда вспыхивали огненные языки пушечных выстрелов. Нарвским комендантом был опытный и отважный воин полковник Горн. Петр с инженером Галлартом, пробираясь верхами под защитой садов и строений, осматривали бастионы, – Фома, Глориа, Кристеваль, Триумф. Иногда приходилось подъезжать так близко, что в амбразурах видны были суровые лица шведских пушкарей. Не суетясь, но живо накатывали, наводили пушку, зорко ждали. Огонь! Ядро, неумолимо нажимая воздух, с шипом проносилось над головами. У Петра расширялись глаза, взбухали желваки на скулах, но ядрам не кланялся. Инженер Галларт, человек бывалый (деловитый, спокойный, скучный), вовремя трогал шпорами коня, отъезжал в сторону. Роскошный Меньшиков, – по нему-то каждый раз и целились, – только встряхивал перьями шлема, хвастливо кричал пушкарям: «Плоховато, камрады!», похлопывал по шее танцующего жеребца. Полсотни драгун, усатых и рослых, недвижимо ожидали – в кого шлепнет черный мячик. Крепостные стены были высоки. Бастионы, выступавшие полукружьями, сложены из валунного камня, столь крепкого, что чугунное ядро разлетается о него, как орех. В башенные щели и амбразуры высовывались тяжелые пушки – их в крепости было не менее трехсот, гарнизона – тысячи две – пехоты, конницы и вооруженных граждан. Врали разведчики, что Нарву можно было взять с налета. Петр слезал с лошади, присев на барабан, раскладывал на коленях лист бумаги. Мишка-денщик подавал чернильницу. Галларт присаживался на корточки около, – расстояние прикидывал на глаз. Большая рука Петра, державшая гусиное перышко, осторожно проводила дрожащие линии. Меньшиков прохаживался перед полукружьем сидевших на конях драгун. – На каждый бастион – по пятнадцати ломовых орудий, всего для прорыва нужно шестьдесят сорокавосьмифунтовых медных орудий, – говорил Галларт ровным, скучным голосом. – Сто двадцать тысяч ядер, на плохой конец… – Здорово! – сказал Петр. – Для зажигания пожаров в городе перед штурмом потребуется не меньше сорока мортир и по тысяче бомб на каждую… – Вот в Европе они как рассуждают, – сказал Петр, помечая цифры. – Десять больших бочек уксусу для охлаждения орудий… Только непрестанною стрельбой, сущим адом всех батарей сокрушается твердость осажденных, – учит маршал Люксамбур… Нужно пятнадцать тысяч ручных гранат. Тысячу осадных двенадцатиаршинных лестниц, столь легких, чтоб каждую могли нести бегом два человека. Пять тысяч мешков с шерстью… |