Учитель. Михаил Булгаков Собачье сердце
![]()
|
Глава 6Был зимний вечер. Конец января. Предобеденное, предприёмное время. На притолоке у двери в приёмную висел белый лист бумаги, на коем рукою Филиппа Филипповича было написано: «Семечки есть в квартире запрещаю». Ф. Преображенский. И синим карандашом крупными, как пирожные, буквами рукой Борменталя: «Игра на музыкальных инструментах от пяти часов дня до семи часов утра воспрещается». Затем рукой Зины: «Когда вернётесь, скажите Филиппу Филипповичу: я не знаю – куда он ушёл. Фёдор говорил, что со Швондером». Рукой Преображенского: «Сто лет буду ждать стекольщика?» Рукой Дарьи Петровны (печатно): «Зина ушла в магазин, сказала приведёт». В столовой было совершенно по-вечернему, благодаря лампе под шёлковым абажуром. Свет из буфета падал перебитый пополам зеркальные стёкла были заклеены косым крестом от одной фасетки до другой. Филипп Филиппович, склонившись над столом, погрузился в развёрнутый громадный лист газеты. Молнии коверкали его лицо и сквозь зубы сыпались оборванные, куцые, воркующие слова. Он читал заметку: «…выражались в гнилом буржуазном обществе) сын. Вот как развлекается наша псевдоучёная буржуазия. Семь комнат каждый умеет занимать до тех пор, пока блистающий меч правосудия не сверкнул над ним красным лучом. Шв…Р» Очень настойчиво с залихватской ловкостью играли за двумя стенами на балалайке, и звуки хитрой вариации «Светит месяц» смешивались в голове Филиппа Филипповича со словами заметки в ненавистную кашу. Дочитав, он сухо плюнул через плечо и машинально запел сквозь зубы: – Све-е-етит месяц… Све-е-етит месяц… Светит месяц… Тьфу, прицепилась, вот окаянная мелодия! Он позвонил. Зинино лицо просунулось между полотнищами портьеры. – Скажи ему, что пять часов, чтобы прекратил, и позови его сюда, пожалуйста. Филипп Филиппович сидел у стола в кресле. Между пальцами левой руки торчал коричневый окурок сигары. У портьеры, прислонившись к притолоке, стоял, заложив ногу за ногу, человек маленького роста и несимпатичной наружности. Волосы у него на голове росли жёсткие, как бы кустами на выкорчеванном поле, а лицо покрывал небритый пух. Лоб поражал своей малой вышиной. Почти непосредственно над чёрными кисточками раскиданных бровей начиналась густая головная щётка. Пиджак, прорванный под левой мышкой, был усеян соломой, полосатые брючки на правой коленке продраны, а на левой выпачканы лиловой краской. На шее у человека был повязан ядовито – небесного цвета галстук с фальшивой рубиновой булавкой. Цвет этого галстука был настолько бросок, что время от времени, закрывая утомлённые глаза, Филипп Филиппович в полной тьме то на потолке, то на стене видел пылающий факел с голубым венцом. Открывая их, слеп вновь, так как с полу, разбрызгивая веера света, бросались в глаза лаковые штиблеты с белыми гетрами. «Как в калошах» – с неприятным чувством подумал Филипп Филиппович, вздохнул, засопел и стал возиться с затухшей сигарой. Человек у двери мутноватыми глазами поглядывал на профессора и курил папиросу, посыпая манишку пеплом. Часы на стене рядом с деревянным рябчиком прозвенели пять раз. Внутри них ещё что-то стонало, когда вступил в беседу Филипп Филиппович. – Я, кажется, два раза уже просил не спать на полатях в кухне – тем более днём? Человек кашлянул сипло, точно подавившись косточкой, и ответил: – Воздух в кухне приятнее. Голос у него был необыкновенный, глуховатый, и в то же время гулкий, как в маленький бочонок. Филипп Филиппович покачал головой и спросил: – Откуда взялась эта гадость? Я говорю о галстуке. Человечек, глазами следуя пальцу, скосил их через оттопыренную губу и любовно поглядел на галстук. – Чем же «гадость»? – заговорил он, – шикарный галстук. Дарья Петровна подарила. – Дарья Петровна вам мерзость подарила, вроде этих ботинок. Что это за сияющая чепуха? Откуда? Я что просил? Купить при-лич-ные ботинки; а это что? Неужели доктор Борменталь такие выбрал? – Я ему велел, чтобы лаковые. Что я, хуже людей? Пойдите на Кузнецкий – все в лаковых. Филипп Филиппович повертел головой и заговорил веско: – Спаньё на полатях прекращается. Понятно? Что это за нахальство! Ведь вы мешаете. Там женщины. Лицо человека потемнело и губы оттопырились. – Ну, уж и женщины. Подумаешь. Барыни какие. Обыкновенная прислуга, а форсу как у комиссарши. Это всё Зинка ябедничает. Филипп Филиппович глянул строго: – Не сметь называть Зину Зинкой! Понятно? Молчание. – Понятно, я вас спрашиваю? – Понятно. – Убрать эту пакость с шеи. Вы…..Вы посмотрите на себя в зеркало на что вы похожи. Балаган какой-то. Окурки на пол не бросать – в сотый раз прошу. Чтобы я более не слышал ни одного ругательного слова в квартире! Не плевать! Вот плевательница. С писсуаром обращаться аккуратно. С Зиной всякие разговоры прекратить. Она жалуется, что вы в темноте её подкарауливаете. Смотрите! Кто ответил пациенту «пёс его знает»!? Что вы, в самом деле, в кабаке, что ли? – Что-то вы меня, папаша, больно утесняете, – вдруг плаксиво выговорил человек. Филипп Филиппович покраснел, очки сверкнули. – Кто это тут вам папаша? Что это за фамильярности? Чтобы я больше не слышал этого слова! Называть меня по имени и отчеству! Дерзкое выражение загорелось в человеке. – Да что вы всё… То не плевать. То не кури. Туда не ходи… Что уж это на самом деле? Чисто как в трамвае. Что вы мне жить не даёте?! И насчёт «папаши» – это вы напрасно. Разве я просил мне операцию делать? – человек возмущённо лаял. – Хорошенькое дело! Ухватили животную, исполосовали ножиком голову, а теперь гнушаются. Я, может, своего разрешения на операцию не давал. А равно (человек завёл глаза к потолку как бы вспоминая некую формулу), а равно и мои родные. Я иск, может, имею право предъявить. Глаза Филиппа Филипповича сделались совершенно круглыми, сигара вывалилась из рук. «Ну, тип», – пролетело у него в голове. – Вы изволите быть недовольным, что вас превратили в человека? – Прищурившись спросил он. – Вы, может быть, предпочитаете снова бегать по помойкам? Мёрзнуть в подворотнях? Ну, если бы я знал… – Да что вы всё попрекаете – помойка, помойка. Я свой кусок хлеба добывал. А если бы я у вас помер под ножом? Вы что на это выразите, товарищ? – Филипп Филиппович! – раздражённо воскликнул Филипп Филиппович, – я вам не товарищ! Это чудовищно! «Кошмар, кошмар», – подумалось ему. – Уж, конечно, как же… – иронически заговорил человек и победоносно отставил ногу, – мы понимаем-с. Какие уж мы вам товарищи! Где уж. Мы в университетах не обучались, в квартирах по 15 комнат с ванными не жили. Только теперь пора бы это оставить. В настоящее время каждый имеет своё право… Филипп Филиппович, бледнея, слушал рассуждения человека. Тот прервал речь и демонстративно направился к пепельнице с изжёванной папиросой в руке. Походка у него была развалистая. Он долго мял окурок в раковине с выражением, ясно говорящим: «На! На!». Затушив папиросу, он на ходу вдруг лязгнул зубами и сунул нос под мышку. – Пальцами блох ловить! Пальцами! – яростно крикнул Филипп Филиппович, – и я не понимаю – откуда вы их берёте? – Да что уж, развожу я их, что ли? – обиделся человек, – видно, блохи меня любят, – тут он пальцами пошарил в подкладке под рукавом и выпустил в воздух клок рыжей лёгкой ваты. Филипп Филиппович обратил взор к гирляндам на потолке и забарабанил пальцами по столу. Человек, казнив блоху, отошёл и сел на стул. Руки он при этом, опустив кисти, развесил вдоль лацканов пиджака. Глаза его скосились к шашкам паркета. Он созерцал свои башмаки и это доставляло ему большое удовольствие. Филипп Филиппович посмотрел туда, где сияли резкие блики на тупых носках, глаза прижмурил и заговорил: – Какое дело ещё вы мне хотели сообщить? – Да что ж дело! Дело простое. Документ, Филипп Филиппович, мне надо. Филиппа Филипповича несколько передёрнуло. – Хм… Чёрт! Документ! Действительно… Кхм… А, может быть, это как-нибудь можно… – Голос его звучал неуверенно и тоскливо. – Помилуйте, – уверенно ответил человек, – как же так без документа? Это уж – извиняюсь. Сами знаете, человеку без документов строго воспрещается существовать. Во-первых, домком… – Причём тут домком? – Как это при чём? Встречают, спрашивают – когда ж ты, говорят, многоуважаемый, пропишешься? – Ах, ты, господи, – уныло воскликнул Филипп Филиппович, – встречаются, спрашивают… Воображаю, что вы им говорите. Ведь я же вам запрещал шляться по лестницам. – Что я, каторжный? – удивился человек, и сознание его правоты загорелось у него даже в рубине. – Как это так «шляться»?! Довольно обидны ваши слова. Я хожу, как все люди. При этом он посучил лакированными ногами по паркету. Филипп Филиппович умолк, глаза его ушли в сторону. «Надо всё-таки сдерживать себя», – подумал он. Подойдя к буфету, он одним духом выпил стакан воды. – Отлично-с, – поспокойнее заговорил он, – дело не в словах. Итак, что говорит этот ваш прелестный домком? – Что ж ему говорить… Да вы напрасно его прелестным ругаете. Он интересы защищает. – Чьи интересы, позвольте осведомиться? – Известно чьи – трудового элемента. Филипп Филиппович выкатил глаза. – Почему же вы – труженик? – Да уж известно – не нэпман. – Ну, ладно. Итак, что же ему нужно в защитах вашего революционного интереса? – Известно что – прописать меня. Они говорят – где ж это видано, чтоб человек проживал непрописанный в Москве. Это – раз. А самое главное учётная карточка. Я дезертиром быть не желаю. Опять же – союз, биржа… – Позвольте узнать, по чему я вас пропишу? По этой скатерти или по своему паспорту? Ведь нужно всё-таки считаться с положением. Не забывайте, что вы… э… гм… Вы ведь, так сказать, – неожиданно явившееся существо, лабораторное. – Филипп Филиппович говорил всё менее уверенно. Человек победоносно молчал. – Отлично-с. Что же, в конце концов, нужно, чтобы вас прописать и вообще устроить всё по плану этого вашего домкома? Ведь у вас же нет ни имени, ни фамилии. – Это вы несправедливо. Имя я себе совершенно спокойно могу избрать. Пропечатал в газете и шабаш. – Как же вам угодно именоваться? Человек поправил галстук и ответил: – Полиграф Полиграфович. – Не валяйте дурака, – хмуро отозвался Филипп Филиппович, – я с вами серьёзно говорю. Язвительная усмешка искривила усишки человека. – Что-то не пойму я, – заговорил он весело и осмысленно. – Мне по матушке нельзя. Плевать – нельзя. А от вас только и слышу: «дурак, дурак». Видно только профессорам разрешается ругаться в ресефесере. Филипп Филиппович налился кровью и, наполняя стакан, разбил его. Напившись из другого, подумал: «Ещё немного, он меня учить станет и будет совершенно прав. В руках не могу держать себя». Он повернулся на стуле, преувеличенно вежливо склонил стан и с железной твёрдостью произнёс: – Из-вините. У меня расстроены нервы. Ваше имя показалось мне странным. Где вы, интересно знать, откопали себе такое? – Домком посоветовал. По календарю искали – какое тебе, говорят? Я и выбрал. – Ни в каком календаре ничего подобного быть не может. – Довольно удивительно, – человек усмехнулся, – когда у вас в смотровой висит. Филипп Филиппович, не вставая, закинулся к кнопке на обоях и на звонок явилась Зина. – Календарь из смотровой. Протекла пауза. Когда Зина вернулась с календарём, Филипп Филиппович спросил: – Где? – 4-го марта празднуется. – Покажите… гм… чёрт… В печку его, Зина, сейчас же. Зина, испуганно тараща глаза, ушла с календарём, а человек покачал укоризненно головою. – Фамилию позвольте узнать? – Фамилию я согласен наследственную принять. – Как? Наследственную? Именно? – Шариков. * * *В кабинете перед столом стоял председатель домкома Швондер в кожаной тужурке. Доктор Борменталь сидел в кресле. При этом на румяных от мороза щеках доктора (он только что вернулся) было столь же растерянное выражение, как и у Филиппа Филипповича, сидящего рядом. – Как же писать? – Нетерпеливо спросил он. – Что же, – заговорил Швондер, – дело несложное. Пишите удостоверение, гражданин профессор. Что так, мол, и так, предъявитель сего действительно Шариков Полиграф Полиграфович, гм… Зародившийся в вашей, мол, квартире. Борменталь недоуменно шевельнулся в кресле. Филипп Филиппович дёрнул усом. – Гм… Вот чёрт! Глупее ничего себе и представить нельзя. Ничего он не зародился, а просто… Ну, одним словом… – Это – ваше дело, – со спокойным злорадством вымолвил Швондер, – зародился или нет… В общем и целом ведь вы делали опыт, профессор! Вы и создали гражданина Шарикова. – И очень просто, – пролаял Шариков от книжного шкафа. Он вглядывался в галстук, отражавшийся в зеркальной бездне. – Я бы очень просил вас, – огрызнулся Филипп Филиппович, – не вмешиваться в разговор. Вы напрасно говорите «и очень просто» – это очень не просто. – Как же мне не вмешиваться, – обидчиво забубнил Шариков. Швондер немедленно его поддержал. – Простите, профессор, гражданин Шариков совершенно прав. Это его право – участвовать в обсуждении его собственной участи, в особенности постольку, поскольку дело касается документов. Документ – самая важная вещь на свете. В этот момент оглушительный трезвон над ухом оборвал разговор. Филипп Филиппович сказал в трубку: «да»… Покраснел и закричал: – Прошу не отрывать меня по пустякам. Вам какое дело? – и он с силой всадил трубку в рогульки. Голубая радость разлилась по лицу Швондера. Филипп Филиппович, багровея, прокричал: – Одним словом, кончим это. Он оторвал листок от блокнота и набросал несколько слов, затем раздражённо прочитал вслух: – «Сим удостоверяю»… Чёрт знает, что такое… гм… «Предъявитель сего – человек, полученный при лабораторном опыте путём операции на головном мозгу, нуждается в документах»… Чёрт! Да я вообще против получения этих идиотских документов. Подпись – «профессор Преображенский». – Довольно странно, профессор, – обиделся Швондер, – как это так вы документы называете идиотскими? Я не могу допустить пребывания в доме бездокументного жильца, да ещё не взятого на воинский учёт милицией. А вдруг война с империалистическими хищниками? – Я воевать не пойду никуда! – вдруг хмуро тявкнул Шариков в шкаф. Швондер оторопел, но быстро оправился и учтиво заметил Шарикову: – Вы, гражданин Шариков, говорите в высшей степени несознательно. На воинский учёт необходимо взяться. – На учёт возьмусь, а воевать – шиш с маслом, – неприязненно ответил Шариков, поправляя бант. Настала очередь Швондера смутиться. Преображенский злобно и тоскливо переглянулся с Борменталем: «Не угодно ли – мораль». Борменталь многозначительно кивнул головой. – Я тяжко раненный при операции, – хмуро подвыл Шариков, – меня, вишь, как отделали, – и он показал на голову. Поперёк лба тянулся очень свежий операционный шрам. – Вы анархист-индивидуалист? – спросил Швондер, высоко поднимая брови. – Мне белый билет полагается, – ответил Шариков на это. – Ну-с, хорошо-с, не важно пока, – ответил удивлённый Швондер, – факт в том, что мы удостоверение профессора отправим в милицию и нам выдадут документ. – Вот что, э… – внезапно перебил его Филипп Филиппович, очевидно терзаемый какой-то думой, – нет ли у вас в доме свободной комнаты? Я согласен её купить. Жёлтенькие искры появились в карих глазах Швондера. – Нет, профессор, к величайшему сожалению. И не предвидится. Филипп Филиппович сжал губы и ничего не сказал. Опять как оглашённый загремел телефон. Филипп Филиппович, ничего не спрашивая, молча сбросил трубку с рогулек так, что она, покрутившись немного, повисла на голубом шнуре. Все вздрогнули. «Изнервничался старик», – подумал Борменталь, а Швондер, сверкая глазами, поклонился и вышел. Шариков, скрипя сапожным рантом, отправился за ним следом. Профессор остался наедине с Борменталем. Немного помолчав, Филипп Филиппович мелко потряс головой и заговорил. – Это кошмар, честное слово. Вы видите? Клянусь вам, дорогой доктор, я измучился за эти две недели больше, чем за последние 14 лет! Вот – тип, я вам доложу… В отдалении глухо треснуло стекло, затем вспорхнул заглушённый женский визг и тотчас потух. Нечистая сила шарахнула по обоям в коридоре, направляясь к смотровой, там чем-то грохнуло и мгновенно пролетело обратно. Захлопали двери, и в кухне отозвался низкий крик Дарьи Петровны. Затем завыл Шариков. – Боже мой, ещё что-то! – закричал Филипп Филиппович, бросаясь к дверям – Кот, – сообразил Борменталь и выскочил за ним вслед. Они понеслись по коридору в переднюю, ворвались в неё, оттуда свернули в коридор к уборной и ванной. Из кухни выскочила Зина и вплотную наскочила на Филиппа Филипповича. – Сколько раз я приказывал – котов чтобы не было, – в бешенстве закричал Филипп Филиппович. – Где он?! Иван Арнольдович, успокойте, ради бога, пациентов в приёмной! – В ванной, в ванной проклятый чёрт сидит, – задыхаясь, закричала Зина. Филипп Филиппович навалился на дверь ванной, но та не поддавалась. – Открыть сию секунду! В ответ в запертой ванной по стенам что-то запрыгало, обрушились тазы, дикий голос Шарикова глухо проревел за дверью: – Убью на месте… Вода зашумела по трубам и полилась. Филипп Филиппович налёг на дверь и стал её рвать. Распаренная Дарья Петровна с искажённым лицом появилась на пороге кухни. Затем высокое стекло, выходящее под самым потолком ванной в кухню, треснуло червиной трещиной и из него вывалились два осколка, а за ними выпал громаднейших размеров кот в тигровых кольцах и с голубым бантом на шее, похожий на городового. Он упал прямо на стол в длинное блюдо, расколов его вдоль, с блюда на пол, затем повернулся на трех ногах, а правой взмахнул, как будто в танце, и тотчас просочился в узкую щель на чёрную лестницу. Щель расширилась, и кот сменился старушечьей физиономией в платке. Юбка старухи, усеянная белым горохом, оказалась в кухне. Старуха указательным и большим пальцем обтёрла запавший рот, припухшими и колючими глазами окинула кухню и произнесла с любопытством: – О, господи Иисусе! Бледный Филипп Филиппович пересёк кухню и спросил старуху грозно: – Что вам надо? – Говорящую собачку любопытно поглядеть, – ответила старуха заискивающе и перекрестилась. Филипп Филиппович ещё более побледнел, к старухе подошёл вплотную и шепнул удушливо: – Сию секунду из кухни вон! Старуха попятилась к дверям и заговорила, обидевшись: – Что-то уж больно дерзко, господин профессор. – Вон, я говорю! – Повторил Филипп Филиппович и глаза его сделались круглыми, как у совы. Он собственноручно трахнул чёрной дверью за старухой. – Дарья Петровна, я же просил вас. – Филипп Филиппович, – в отчаяньи ответила Дарья Петровна, сжимая обнажённые руки в кулаки, – что же я поделаю? Народ целые дни ломится, хоть всё бросай. Вода в ванной ревела глухо и грозно, но голоса более не было слышно. Вошёл доктор Борменталь. – Иван Арнольдович, убедительно прошу… Гм… Сколько там пациентов? – Одиннадцать, – ответил Борменталь. – Отпустите всех, сегодня принимать не буду. Филипп Филиппович постучал костяшкой пальца в дверь и крикнул: – Сию минуту извольте выйти! Зачем вы заперлись? – Гу-гу! – Жалобно и тускло ответил голос Шарикова. – Какого чёрта!.. Не слышу, закройте воду. – Гау! Гау!.. – Да закройте воду! Что он сделал – не понимаю… – приходя в исступление, вскричал Филипп Филиппович. Зина и Дарья Петровна, открыв дверь, выглядывали из кухни. Филипп Филиппович ещё раз прогрохотал кулаком в дверь. – Вот он! – Выкрикнула Дарья Петровна из кухни. Филипп Филиппович ринулся туда. В разбитое окно под потолком показалась и высунулась в кухню физиономия Полиграфа Полиграфовича. Она была перекошена, глаза плаксивы, а вдоль носа тянулась, пламенея от свежей крови, – царапина. – Вы с ума сошли? – спросил Филипп Филиппович. – Почему вы не выходите? Шариков и сам в тоске и страхе оглянулся и ответил: – Защёлкнулся я. – Откройте замок. Что ж, вы никогда замка не видели? – Да не открывается, окаянный! – испуганно ответил Полиграф. – Батюшки! Он предохранитель защёлкнул! – вскричала Зина и всплеснула руками. – Там пуговка есть такая! – выкрикивал Филипп Филиппович, стараясь перекричать воду, – нажмите её книзу… Вниз нажимайте! Вниз! Шариков пропал и через минуту вновь появился в окошке. – Ни пса не видно, – в ужасе пролаял он в окно. – Да лампу зажгите. Он взбесился! – Котяра проклятый лампу раскокал, – ответил Шариков, – а я стал его, подлеца, за ноги хватать, кран вывернул, а теперь найти не могу. Все трое всплеснули руками и в таком положении застыли. Минут через пять Борменталь, Зина и Дарья Петровна сидели рядышком на мокром ковре, свёрнутом трубкою у подножия двери, и задними местами прижимали его к щели под дверью, а швейцар Фёдор с зажжённой венчальной свечой Дарьи Петровны по деревянной лестнице лез в слуховое окно. Его зад в крупной серой клетке мелькнул в воздухе и исчез в отверстии. – Ду… Гу-гу! – что-то кричал Шариков сквозь рёв воды. Послышался голос Фёдора: – Филипп Филиппович, всё равно надо открывать, пусть разойдётся, отсосём из кухни. – Открывайте! – сердито крикнул Филипп Филиппович. Тройка поднялась с ковра, дверь из ванной нажали и тотчас волна хлынула в коридорчик. В нём она разделилась на три потока: прямо в противоположную уборную, направо – в кухню и налево в переднюю. Шлёпая и прыгая, Зина захлопнула в неё дверь. По щиколотку в воде вышел Фёдор, почему-то улыбаясь. Он был как в клеёнке – весь мокрый. – Еле заткнул, напор большой, – пояснил он. – Где этот? – спросил Филипп Филиппович и с проклятием поднял одну ногу. – Боится выходить, – глупо усмехаясь, объяснил Фёдор. – Бить будете, папаша? – донёсся плаксивый голос Шарикова из ванной. – Болван! – коротко отозвался Филипп Филиппович. Зина и Дарья Петровна в подоткнутых до колен юбках, с голыми ногами, и Шариков с швейцаром, босые, с закатанными штанами шваркали мокрыми тряпками по полу кухни и отжимали их в грязные вёдра и раковину. Заброшенная плита гудела. Вода уходила через дверь на гулкую лестницу прямо в пролёт лестницы и падала в подвал. Борменталь, вытянувшись на цыпочках, стоял в глубокой луже, на паркете передней, и вёл переговоры через чуть приоткрытую дверь на цепочке. – Не будет сегодня приёма, профессор нездоров. Будьте добры отойти от двери, у нас труба лопнула… – А когда же приём? – добивался голос за дверью, – мне бы только на минуточку… – Не могу, – Борменталь переступил с носков на каблуки, – профессор лежит и труба лопнула. Завтра прошу. Зина! Милая! Отсюда вытирайте, а то она на парадную лестницу выльется. – Тряпки не берут. – Сейчас кружками вычерпаем, – отозвался Фёдор, – сейчас. Звонки следовали один за другим и Борменталь уже подошвой стоял в воде. – Когда же операция? – приставал голос и пытался просунуться в щель. – Труба лопнула… – Я бы в калошах прошёл… Синеватые силуэты появились за дверью. – Нельзя, прошу завтра. – А я записан. – Завтра. Катастрофа с водопроводом. Фёдор у ног доктора ёрзал в озере, скрёб кружкой, а исцарапанный Шариков придумал новый способ. Он скатал громадную тряпку в трубку, лёг животом в воду и погнал её из передней обратно к уборной. – Что ты, леший, по всей квартире гоняешь? – сердилась Дарья Петровна, – выливай в раковину. – Да что в раковину, – ловя руками мутную воду, отвечал Шариков, – она на парадное вылезет. Из коридора со скрежетом выехала скамеечка и на ней вытянулся, балансируя, Филипп Филиппович в синих с полосками носках. – Иван Арнольдович, бросьте вы отвечать. Идите в спальню, я вам туфли дам. – Ничего, Филипп Филиппович, какие пустяки. – В калоши станьте. – Да ничего. Всё равно уже ноги мокрые. – Ах, боже мой! – расстраивался Филипп Филиппович. – До чего вредное животное! – отозвался вдруг Шариков и выехал на корточках с суповой миской в руке. Борменталь захлопнул дверь, не выдержал и засмеялся. Ноздри Филиппа Филипповича раздулись, очки вспыхнули. – Вы про кого говорите? – спросил он у Шарикова с высоты, – позвольте узнать. – Про кота я говорю. Такая сволочь, – ответил Шариков, бегая глазами. – Знаете, Шариков, – переводя дух, отозвался Филипп Филиппович, – я положительно не видал более наглого существа, чем вы. Борменталь хихикнул. – Вы, – продолжал Филипп Филиппович, – просто нахал. Как вы смеете это говорить? Вы всё это учинили и ещё позволяете… Да нет! Это чёрт знает что такое! – Шариков, скажите мне, пожалуйста, – заговорил Борменталь, – сколько времени вы ещё будете гоняться за котами? Стыдитесь! Ведь это же безобразие! Дикарь! – Какой я дикарь? – хмуро отозвался Шариков, – ничего я не дикарь. Его терпеть в квартире невозможно. Только и ищет – как бы что своровать. Фарш слопал у Дарьи. Я его поучить хотел. – Вас бы самого поучить! – ответил Филипп Филиппович, – вы поглядите на свою физиономию в зеркале. – Чуть глаза не лишил, – мрачно отозвался Шариков, трогая глаз мокрой грязной рукой. Когда чёрный от влаги паркет несколько подсох, все зеркала покрылись банным налётом и звонки прекратились. Филипп Филиппович в сафьяновых красных туфлях стоял в передней. – Вот вам, Фёдор. – Покорнейше благодарю. – Переоденьтесь сейчас же. Да, вот что: выпейте у Дарьи Петровны водки. – Покорнейше благодарю, – Фёдор помялся, потом сказал. – Тут ещё, Филипп Филиппович. Я извиняюсь, уж прямо и совестно. Только – за стекло в седьмой квартире… Гражданин Шариков камнями швырял… – В кота? – спросил Филипп Филиппович, хмурясь, как облако. – То-то, что в хозяина квартиры. Он уж в суд грозился подать. – Чёрт! – Кухарку Шариков ихнюю обнял, а тот его гнать стал. Ну, повздорили. – Ради бога, вы мне всегда сообщайте сразу о таких вещах! Сколько нужно? – Полтора. Филипп Филиппович извлёк три блестящих полтинника и вручил Фёдору. – Ещё за такого мерзавца полтора целковых платить, – послышался в дверях глухой голос, – да он сам… Филипп Филиппович обернулся, закусил губу и молча нажал на Шарикова, вытеснил его в приёмную и запер его на ключ. Шариков изнутри тотчас загрохотал кулаками в дверь. – Не сметь! – явно больным голосом воскликнул Филипп Филиппович. – Ну, уж это действительно, – многозначительно заметил Фёдор, – такого наглого я в жизнь свою не видал. Борменталь как из-под земли вырос. – Филипп Филиппович, прошу вас, не волнуйтесь. Энергичный эскулап отпер дверь в приёмную и оттуда донёсся его голос: – Вы что? В кабаке, что ли? – Это так… – добавил решительно Фёдор, – вот это так… Да по уху бы ещё… – Ну, что вы, Фёдор, – печально буркнул Филипп Филиппович. – Помилуйте, вас жалко, Филипп Филиппович. |