Бертран Рассел. Реферат по логике тема Бертран Рассел (1872 1970) студент первого курса филиала мгсу г. Сочи, факультета
![]()
|
1 2 РЕФЕРАТ ПО ЛОГИКЕ тема: Бертран Рассел (1872 – 1970) ![]() Выполнил: студент первого курса филиала МГСУ г. Сочи, факультета экономики и АСУ Ампикян Артём Проверила: Дрейзис И.А. Бертран Рассел. ![]() Когда Бертрану было два года, умерли его мать и сестра, а еще через полтора года – отец, и в 1876 г. Рассел с братом переехали жить к бабушке, графине Рассел, в Пембрук-Лодж, где их воспитывали и обучали швейцарские и немецкие гувернантки, и английские домашние учителя. Заинтересовавшись геометрией Евклида, Бертран увлекся математикой и философией и вскоре, к огорчению своей набожной бабушки, заявил, что в Бога не верит. В 18 лет Бертран поступил в Тринити-колледж Кембриджского университета, где в 1894 г. получил степень бакалавра искусств. Дж.Э. Мак-Таггарт познакомил его с идеалистической философией Гегеля, однако юношу больше интересовали исследования в области аналитической философии Дж.Э. Мура, опиравшегося на исконно английские традиции эмпиризма в философии Джона Локка и Дэвида Юма. В 1895 г. Р. избирается членом научного общества Тринити-колледжа, а в 1897 г. пишет диссертацию «Об основах геометрии» («An Essay on the Foundations of Geometry»). Закончив в 1894 г. Кембридж, Р. едет в Париж почетным атташе британского посольства, а в декабре того же года женится на дочери квакера американке Элис Уитолл Пирсолл Смит. В 1895 г. молодожены едут в Берлин, где Р. изучает экономику и собирает материал для своей первой книги «Германская социал-демократия» («German Social Democracy», 1896). Побывав в 1896 г. в Соединенных Штатах, Р. возвращается в Англию и живет в графстве Суссекс, где пишет «Критическое толкование философии Лейбница» («A Critical Exposition of the Philosophy of Leibniz», 1900), куда вошли его кембриджские лекции. В 1900 г., самом важном, как вспоминал впоследствии философ, Р. вместе с преподавателем Тринити-колледжа Алфредом Нортом Уайтхедом участвует в международном философском конгрессе в Париже и, познакомившись с работами итальянского философа Джузеппе Пеано и немецкого философа Готлоба Фреге, двух основателей символической логики, пишет книгу «Принципы математики» («The Principles of Mathematics», 1903), принесшую ему международное признание, в которой приходит к заключению, что математика и формальная логика идентичны и что вся математика строится всего на нескольких принципах. Работая над «Основаниями математики», Р. также активно занимается общественной и политической деятельностью. В течение нескольких лет он и его жена входят в «Фабианское общество», созданное для пропаганды социалистических идей в Великобритании; философ принимает участие в кампании за предоставление женщинам равных избирательных прав. В 1910 г., будучи еще преподавателем Тринити-колледжа, Р. выдвигает свою кандидатуру в парламент от либералов, однако поддержки в партии из-за своих взглядов на религию не получает. МИСТИЦИЗМ И ЛОГИКА Метафизика, или стремление постичь мыслью мир в целом, всегда развивалась в единстве и конфликте двух противоположных человеческих импульсов: один из них побуждал к мистицизму, другой - к науке. Некоторые люди достигли величия, следуя первому импульсу, некоторые - следуя только второму. У Юма , например, научный импульс властвует безраздельно, а у Блейка сильная неприязнь к науке сосуществует с глубоким мистическим проникновением. Но величайшие люди, те, кого мы называем философами, ощущали нужду одновременно и в науке и в мистицизме: в попытке гармонического соединения того и другого состояла цель их жизни. Именно преодоление изнуряющей неопределенности этой альтернативы превращает философию в более высокое занятие, чем наука или религия. Прежде чем дать подробную характеристику научного и мистического импульсов, проиллюстрирую их на примере двух философов, несомненное величие которых определяется тем, что им удалось достичь органичного соединения того и другого. Я имею в виду Гераклита и Платона . Гераклит, как известно, веровал во всеобщее изменение: время созидает и разрушает все вещи. Из немногих сохранившихся фрагментов непросто понять, как он пришел к своим взглядам, но некоторые его высказывания заставляют предположить, что источником их было научное наблюдение. "Все то, что доступно зрению, слуху и изучению,- говорит он,- я предпочитаю". Это - язык эмпирика, для которого наблюдение - единственная гарантия истины. "Не только ежедневно новое солнце, но солнце постоянно обновляется",- гласит другой фрагмент. И это суждение, несмотря на свой парадоксальный характер, является очевидным результатом научной рефлексии; в нем разрешается трудность, связанная с вопросом: каким образом солнце за ночь проделывает под землей путь с запада на восток? Непосредственное наблюдение, должно быть, породило и центральное положение в учении Гераклита - что огонь есть единая неизменная субстанция, преходящими фазами которой являются все видимые вещи. В самом деле, наблюдая горение, мы видим, как вещи полностью изменяют свой вид, а языки пламени и жар поднимаются в воздух и исчезают. "Этот мировой порядок, тождественный для всех, - говорит он, - не создал никто из богов, ни из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живущим огнем, мерами вспыхивающим и мерами угасающим". "Превращения огня - во-первых, море: море же наполовину есть земля, наполовину - воздушный вихрь". Несмотря на то что эта теория неприемлема для современной науки, она тем не менее является научной по своему духу. Наука, должно быть, вдохновила и известное изречение, на которое ссылается Платон: "На того, кто входит в ту же самую реку, каждый раз текут новые воды". Однако мы находим и еще один фрагмент: "В одни и те же воды мы погружаемся и не погружаемся; мы существуем и не существуем". Сравнение этого утверждения, которое является мистическим, с тем, которое приводит Платон и которое научно, показывает, насколько органично слиты эти две тенденции в системе Гераклита. Мистицизм по сути своей близок к тому напряженному и глубокому чувству, которым отличается вера в наши представления о Вселенной; именно чувство заставляет Гераклита, опирающегося на науку, весьма странно и резко высказаться о жизни и мире: "Вечность есть играющее дитя, которое расставляет шашки: царство над миром принадлежит ребенку". Не наука, а только поэтическое воображение может видеть во времени деспотичного господина мира, наделенного всей безответственной игривостью ребенка. И именно мистицизм приводит Гераклита к утверждению, что противоположности тождественны. "Добро и зло суть одно", - говорит он. И еще: "У бога все прекрасно, хорошо и справедливо; люди же считают одно справедливым, другое несправедливым". Немало мистицизма и в основе этики Гераклита. Вполне возможно, что утверждение "Характер человека есть его демон" - вдохновлено исключительно научным детерминизмом; но только мистик мог сказать: "Всякое пресмыкающееся бичом гонится к корму", и еще: "Трудно бороться с сердцем. Ибо каждое из своих желаний оно покупает ценою души", и еще: "Мудрость заключается в одном: познавать мысль как то, что правит всем во всем". Примеры можно умножить, однако и приведенного достаточно, чтобы понять характер этого человека: факты науки, как они ему виделись, питали пламя в его душе, и он всматривался в глубины мира, направляя на него отблеск своего внутреннего, проникающего и пожирающего, огня. В такой натуре мы встречаемся с истинным единением мистика и ученого, что является высочайшим из достижений, возможных в сфере мышления. У Платона - тот же двойственный импульс, хотя мистический элемент явно сильнее и всегда одерживает победу в ситуациях острого конфликта. Его описание пещеры - классическая формулировка веры в знание и в реальность более истинные и реальные, чем знание и реальность чувств: "...- Посмотри-ка: ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у них там на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная - глянь-ка - невысокой стеной, вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол. - Это я себе представляю. - Так представь же себе и то, что за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат. - Странный ты рисуешь образ и странных узников! - Подобных нам. ...- Понаблюдай же их освобождение от оков неразумия и исцеление от него, иначе говоря, как бы это все у них происходило, если бы с ними естественным путем случилось нечто подобное. Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх - в сторону света, ему будет мучительно выполнять все это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел раньше. И как ты думаешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел пустяки, а теперь, приблизившись к бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести правильный взгляд? Да еще если станут указывать на ту или иную мелькающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это такое, и вдобавок заставят его отвечать! Не считаешь ли ты, что это крайне его затруднит и он подумает, будто гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему показывают теперь? - Конечно, он так подумает... ...- Тут нужна привычка, раз ему предстоит увидеть все то, что там, наверху. Начинать надо с самого легкого: сперва смотреть на тени, затем - на отражения в воде людей и различных предметов, а уж потом - на самые вещи; при этом то, что на небе, и самое небо ему легче было бы видеть не днем, а ночью, то есть смотреть на звездный свет и Луну, а не на Солнце и его свет. - Несомненно. - И наконец, думаю я, этот человек был бы в состоянии смотреть уже на самое Солнце, находящееся в его собственной области, и усматривать его свойства, не ограничиваясь наблюдением его обманчивого отражения в воде или в других, ему чуждых, средах. - Конечно, ему это станет доступно. - И тогда уж он сделает вывод, что от Солнца зависят и времена года, и течение лет, и что оно ведает всем в видимом пространстве, и оно же каким-то образом есть причина всего того, что этот человек и другие узники видели раньше в пещере. - Ясно, что он придет к такому выводу после тех наблюдений. ...- Так вот, дорогой мой Главкон это уподобление следует применить ко всему, что было сказано ранее: область, охватываемая зрением, подобна тюремному жилищу, а свет от огня уподобляется в ней мощи Солнца. Восхождение и созерцание вещей, находящихся в вышине, это подъем души в область умопостигаемого. Если ты все это допустишь, то постигнешь мою заветную мысль - коль скоро ты стремишься ее узнать, - а уж богу ведомо, верна ли она. Итак, вот что мне видится: в том, что познаваемо, идея блага - это предел, и она с трудом различима, но стоит только ее там различить, как отсюда напрашивается вывод, что именно она - причина всего правильного и прекрасного. В области видимого она... сама- владычица, от которой зависят истина и разумение, и на нее должен взирать тот, кто хочет сознательно действовать как в частной, так и в общественной жизни". В этом отрывке, как и во всем почти платоновском учении, мы находим отождествление истинно реального с благим, вошедшее в философскую традицию и все еще широко распространенное сегодня. Признав за благом законодательную функцию, Платон породил тот разрыв между философией и наукой, от которого, на мой взгляд, обе они пострадали и продолжают до сих пор страдать. Ученый, в чем бы ни состояли его надежды, должен отвлечься от них, когда изучает природу; то же самое должен сделать и философ, если он желает достичь истины. Этические соображения оправданны тогда только, когда истина уже установлена: они могут и должны возникнуть при определении наших чувств в отношении истины и как способ организации нашей жизни сообразно с истиной; но не они должны диктовать, какой будет эта истина. У Платона есть места - из тех, что иллюстрируют научную сторону его ума, - где он, по-видимому, ясно сознает это. Самым примечательным является в этом плане отрывок, в котором молодой еще Сократ излагает теорию идей Парменида. После того как Сократ объясняет, что существует идея блага, но не идеи таких вещей, как волосы, грязь и нечистоты, Парменид советует ему "не относиться пренебрежительно даже к самым низким вещам", и совет этот обнаруживает подлинно научный склад ума. Если философия желает реализовать величайшие свои возможности, мистическое проникновение в высшую реальность и скрытое благо должно сочетаться с беспристрастием. Неумение достичь этого сочетания сделало идеалистическую философию по большей части столь худосочной, безжизненной и иллюзорной. Только в брачном союзе с миром наши идеалы могут принести плоды - в одиночестве они остаются бесплодными. Но союз этот не состоится, если идеал страшится факта или требует, чтобы мир заранее подчинился его желаниям. Парменид является родоначальником весьма интересного мотива в мистицизме, проходящего через все платоновское мышление. Это мистицизм, который можно назвать "логическим", ибо он воплощен в теориях, касающихся логики. Данная форма мистицизма играет главную роль в рассуждениях всех великих метафизиков мистического направления, начиная с самого Парменида и кончая Гегелем и его новейшими учениками. Реальность, говорит Парменид, несотворена, неразрушима, неизменна, неделима; она "лежит неподвижно в пределах великих оков, не имея ни начала ни конца, так как возникновение и гибель откинуты от нее весьма далеко истиной доказательства". Фундаментальный принцип выражен в изречении, которое может показаться принадлежащим Гегелю: "Нельзя знать того, чего нет, - это невозможно, - нельзя и выразить этого; ибо это одно и то же - что можно помыслить и что может быть". И еще: "Необходимо и должно, что то, о чем можно помыслить и что можно сказать, есть; ибо возможно, чтобы это было, и невозможно, чтобы то, чего нет, было". Из этого принципа следует невозможность изменения; ибо о том, что прошло, говорить можно, и, следовательно, согласно принципу, оно еще есть. Мистическая философия во все времена и во всех частях света опиралась на ряд убеждений, присутствующих и в двух рассмотренных нами учениях. Это, во-первых, вера в способность интуитивного проникновения, как нечто противоположное дискурсивному аналитическому познанию; вера в путь мудрости - путь внезапных озарений, имеющих принудительный характер, - противопоставляемый медленному и изобилующему ошибками научному пути познания внешних явлений, для которого характерна опора на чувства. Всякий, кто способен к концентрации на внутреннем переживании, должно быть, испытывал когда-нибудь странное ощущение нереальности окружающего; теряется контакт с повседневными вещами, пропадает ощущение надежности внешнего мира, и кажется, что душа - в полном одиночестве - извлекает из своих глубин безумно пляшущих фантастических призраков, которые до сих пор были реально существующими и живущими независимо от нас. Это - негативная .сторона мистического посвящения: сомнение в обыденном знании подготовляет путь к восприятию того, что является высшей мудростью. Многие люди, знакомые с таким негативным опытом, не идут дальше, но для мистика это лишь врата в более широкий мир. Мистическое проникновение начинается с ощущения, что тайна раскрыта, что истинная мудрость внезапно стала очевидной. Чувство очевидности, открытости истины приходит раньше, чем какое-либо конкретное понимание. Последнее - уже результат рефлексии над неартикулируемым опытом, полученным в момент откровения. Убеждения, в действительности не связанные с этим моментом, нередко попадают впоследствии в поле его притяжения; поэтому в дополнение к мнениям, которые разделяют все мистики, мы находим у многих из них и другие мнения - частные и преходящие, - которые приобрели субъективную достоверность благодаря слиянию с тем, что было действительно мистическим. Мы можем не обращать внимания на такие несущественные наслоения и ограничиться убеждениями, которые разделяют все мистики. Первым и непосредственным результатом мистического просветления является вера в возможность самого этого способа познания, который можно назвать откровением, или интуицией, и который противоположен чувству, рассуждению и анализу - слепым проводникам в трясину иллюзий. Тесно связано с этой верой и представление о реальности, существующей "по ту сторону" мира явлений и совершенно от него отличной. Восхищение этой реальностью часто доходит до поклонения ей; считается, что она всегда и везде рядом, прикрытая тонкой вуалью из чувственных представлений, готовая - для восприимчивого ума - блистать во всем великолепии даже сквозь несомненную глупость и порочность человека. Поэт, художник и любящий ищут этого сияния: красота, которую они хотят увидеть, - это лишь слабое его отражение. Но мистик живет при полном свете знания: он ясно видит то, что другие только смутно ощущают, и знание его таково, что рядом с ним всякое другое знание выглядит невежеством Второй чертой мистицизма является вера в единство и отказ признать в чем-либо противоположность или различие. Гераклит говорил, что 1 2 |