Александр Дюма Граф МонтеКристо
![]()
|
Глава 5ТРАКТИР «ГАРСКИЙ МОСТ»Кто, как я, путешествовал пешком по Южной Франции, вероятно, видел между Бельгардом и Бокером, приблизительно на полпути между селением и городом, но все же ближе к Бокеру, чем к Бельгарду, небольшой трактир, где на висячей жестяной вывеске, скрипящей при малейшем дуновении ветра, презабавно изображен Гарский мост Этот трактир, если идти по течению Роны, стоит по левую сторону от большой дороги, задней стеной к реке. При нем имеется то, что в Лангедоке называют садом, то есть огороженный участок земли на задворках, где чахнет несколько малорослых оливковых деревьев и диких смоковниц с посеребренной пылью листвой, между этими деревьями произрастают овощи, преимущественно чеснок, красный стручковый перец и лук; наконец, в углу, словно забытый часовой, высокая пиния одиноко возносит к небу свою вершину, потрескивающую на тридцатиградусном солнце. Все эти деревья, большие и малые, искривлены от природы и крепятся в ту сторону, в которую дует мистраль — один из трех бичей Прованса, двумя другими, как известно, или как, может быть, неизвестно, считались Дюранса12и парламент. Кругом, на равнине, похожей на большое озеро пыли, произрастают там и сям редкие пшеничные колосья, которые местные садоводы, вероятно, выращивают из любопытства и которые служат насестом для цикад, преследующих своим пронзительным и однообразным треском путешественников, забредших в эту пустыню. Уже лет семь этот трактир принадлежал супружеской паре, вся прислуга которой состояла из работницы по имени Тринетта и конюха, прозывавшегося Пако, впрочем, двух слуг было вполне достаточно, ибо с тех пор как между Бокером и Эг-Мортом провели канал, барки победоносно заменили почтовых лошадей, а перевозное судно — дилижанс. Этот канал, к вящей досаде бедного трактирщика, проходил между питающей его Роной и поглощаемой им дорогой в каких-нибудь ста шагах от трактира, который мы кратко, но верно только что описали. Хозяин этого убогого трактирчика был человек лет сорока пяти, истый южанин — высокий, сухощавый и жилистый, с блестящими, глубоко сидящими глазами, орлиным носом и белыми, как у хищника, зубами. Волосы его, видимо не желавшие седеть, несмотря на первые предостережения старости, были, как и его круглая борода, густые и курчавые и только кое-где тронуты сединой Лицо его, от природы смуглое, стало почти черным вследствие привычки бедного малого торчать с утра до вечера на пороге и высматривать, не покажется ли — пеший или конный — какой-нибудь постоялец, ждал он обычно понапрасну, и ничто не защищало его лица от палящего зноя, кроме красного платка, повязанного вокруг головы, как у испанских погонщиков. Это был наш старый знакомый, Гаспар Кадрусс. Жена его, звавшаяся в девицах Мадлена Радель, была женщина бледная, худая и хворая, она родилась в окрестностях Арля и сохранила следы былой красоты, которою славятся женщины того края, но лицо ее рано поблекло от приступов скрытой лихорадки, столь распространенной среди людей, живущих близ эг-мортских прудов и камаргских болот. Поэтому она почти никогда не выходила из комнаты во втором этаже и проводила целые дни, дрожа от лихорадки, полулежа в кресле или полусидя на кровати, между тем как муж ее, по обыкновению, стоял на часах у порога, весьма неохотно покидая свой пост, ибо каждый раз, когда он возвращался к своей сварливой половине, она донимала его вечными жалобами на судьбу, па что муж обычно отвечал философски: — Молчи, Карконта! Видно, так богу угодно. Прозвище «Карконта» произошло оттого, что Мадлена Радель родилась в деревне Карконте, между Салоном и Ламбеском; а так как в тех местах людей почти всегда называют не по имени, а по прозвищу, то и муж ее заменил этим прозвищем имя Мадлена, быть может слишком нежное и благозвучное для его грубой речи. Однако, несмотря на такую мнимую покорность воле провидения, не следует думать, будто наш трактирщик не сетовал на бедственное положение, в которое ввергнул его проклятый Бокерский канал, и равнодушно переносил беспрестанные причитания жены. Подобно всем южанам, он был человек весьма воздержанный и неприхотливый, но тщеславный во всем, что касалось внешности; во времена своего благоденствия он не пропускал ни одной феррады, пи одного шествия с тараском13и торжественно появлялся со своей Карконтой: он — в живописном костюме южанина, представляющем нечто среднее между каталонским и андалузским, она — в прелестном наряде арлезианок, словно заимствованном у греков и арабов. Но мало-помалу часовые цепочки, ожерелья, разноцветные пояса, вышитые корсажи, бархатные куртки, шелковые чулки с изящными стрелками, пестрые гетры, башмаки с серебряными пряжками исчезли, а Гаспар Кадрусс, лишенный возможности показываться в своем былом великолепии, отказался вместе с женой от участия в празднествах, чьи веселые отклики, терзая его сердце, долетали до убогого трактира, который он продолжал держать не столько ради доходов, сколько для того, чтобы иметь какое-нибудь занятие. Кадрусс, по обыкновению, простоял уже пол-утра перед дверью трактира, переводя грустный взгляд от небольшого лужка, по которому бродили куры, к двум крайним точкам пустынной дороги, одним концом уходящей на юг, а другим — на север, — как вдруг пронзительный голос его жены заставил его покинуть свой пост. Он ворча вошел в трактир и поднялся во второй этаж, оставив, однако, дверь отворенной настежь, как бы приглашая проезжих завернуть к нему. В ту минуту, когда Кадрусс входил в трактир, большая дорога, о которой мы говорили и на которую были устремлены его взоры, была пуста и безлюдна, как пустыня в полдень. Она тянулась бесконечной белой лентой меж двух рядов тощих деревьев, и ясно было, что ни один путник по своей воле не пустится в такой час по этой убийственной Сахаре. Между тем, вопреки всякой вероятности, если был Кадрусс остался на месте, он увидел бы, что со стороны Бельгарда приближается всадник тем благопристойным и спокойным аллюром, который указывает на наилучшие отношения между конем и седоком; всадник был священник, в черной сутане и треугольной шляпе, несмотря на палящий зной полуденного солнца; конь мерин-иноходец — шел легкой рысцой. У дверей трактира священник остановился; трудно сказать, лошадь ли остановила ездока, или же ездок остановил лошадь; но как бы то ни было священник спешился и, взяв лошадь за поводья, привязал ее к задвижке ветхого Ставня, державшегося на одной петле; потом, подойдя к двери и вытирая красным бумажным платком пот, градом катившийся по его лицу, он три раза постучал о порог кованым концом трости, которую держал в руке. Тотчас же большая черная собака встала и сделала несколько шагов, заливаясь лаем и скаля свои белые острые зубы, — вдвойне враждебное поведение, доказывавшее, как мало она привыкла видеть посторонних. Деревянная лестница, примыкавшая к стене, тотчас же затрещала под тяжелыми шагами хозяина убогого жилища; весь согнувшись, он задом спускался к стоявшему в дверях священнику. — Иду, иду, — говорил весьма удивленный Кадрусс. — Да замолчишь ли ты, Марго! Не бойтесь, сударь, она хоть и лает, но не укусит. Вы желаете винца, не правда ли? Ведь жара-то канальская… Ах, простите, — продолжал Кадрусс, увидев, с какого рода проезжим имеет дело. — Простите, я не рассмотрел, кого имею честь принимать у себя. Что вам угодно? Чем могу служить, господин аббат? Аббат несколько секунд очень пристально смотрел на Кадрусса; казалось, он даже старался и сам обратить па себя его внимание. Но так как лицо трактирщика не выражало ничего, кроме удивления, что посетитель не отвечает, он счел нужным положить конец этой сцене и сказал с сильным итальянским акцентом: — Не вы ли будете господин Кадрусс? — Да, сударь, — отвечал хозяин, быть может еще более удивленный вопросом, нежели молчанием, — я самый; Гаспар Кадрусс, ваш слуга. — Гаспар Кадрусс?.. Да… Кажется, так и есть. Вы жили когда-то в Мельянских аллеях, на четвертом этаже? — Точно так. — И занимались ремеслом портного? — Да; но дело не пошло. В этом проклятом Марселе так жарко, что я думаю, там скоро вовсе перестанут одеваться. Кстати, о жаре; не угодно ли вам будет немного освежиться, господин аббат? — Пожалуй. Принесите бутылку вашего самого лучшего вина, и мы продолжим наш разговор. — Как прикажете, господин аббат, — сказал Кадрусс. И чтобы не упустить случая продать одну из своих последних бутылок кагора, Кадрусс поспешил поднять люк, устроенный в полу комнаты, служившей одновременно и залой и кухней. Когда пять минут спустя он снова появился, аббат уже сидел на табурете, опершись локтем на стол, между тем как Марго, которая, видимо, сменила гнев на милость, услышав, что странный путешественник спросил вина, положила ему на колени свою худую шею и смотрела на него умильными глазами. — Вы один здесь живете? — спросил аббат у хозяина, когда тот ставил перед ним бутылку и стакан. — Да, один, или почти один, господин аббат, так как жена мне не в помощь; она вечно хворает, моя бедная Карконта. — Так вы женаты! — сказал аббат с оттенком участия, бросив вокруг себя взгляд, которым он словно оценивал скудное имущество бедной четы. — Вы находите, что я небогат, не правда ли, господин аббат? — сказал, вздыхая, Кадрусс. — Но что поделаешь; мало быть честным человеком, чтобы благоденствовать на этом свете. Аббат устремил на него проницательный взгляд. — Да, честным человеком; этим я могу похвалиться, господин аббат, сказал хозяин, смотря аббату прямо в глаза и прижав руку к груди, — а в наше время не всякий может это сказать. — Тем лучше, если то, чем вы хвалитесь, правда, — сказал аббат. — Я твердо верю, что рано или поздно каждый человек будет вознагражден, а злой наказан. — Вам по сану положено так говорить, господин аббат, — возразил Кадрусс с горечью, — а каждый волен верить или не верить вашим словам. — Напрасно вы так говорите, сударь, — сказал аббат, — может быть, я сам докажу вам справедливость моих слов. — Как это так? — удивленно спросил Кадрусс. — А вот как: прежде всего мне нужно удостовериться, точно ли вы тот человек, в ком я имею надобность. — Какие же доказательства вам надо? — Знавали вы в тысяча восемьсот четырнадцатом или тысяча восемьсот пятнадцатом году моряка по имени Дантес? — Дантес!.. Знавал ли я беднягу Эдмона! Еще бы, да это был мой лучший друг! — воскликнул Кадрусс, густо покраснев, между тем как ясные и спокойные глаза аббата словно расширялись, чтобы единым взглядом охватить собеседника. — Да, кажется, его звали Эдмоном. — Конечно, его звали Эдмон! Еще бы! Это так же верно, как то, что меня зовут Гаспар Кадрусс. А что с ним сталось, господин аббат, с бедным Эдмоном? — продолжал трактирщик. — Вы его знали? Жив ли он еще? Свободен ли? Счастлив ли? — Он умер в тюрьме в более отчаянном и несчастном положении, чем каторжники, которые волочат ядро на тулонской каторге. Смертельная бледность сменила разлившийся было по лицу Кадрусса румянец. Он отвернулся, и аббат увидел, что он вытирает слезы уголком красного платка, которым была повязана его голова. — Бедняга! — пробормотал Кадрусс. — Вот вам еще доказательство в подтверждение моих слов, господин аббат, что бог милостив только к дурным людям. Да, — продолжал Кадрусс, — свет становится день ото дня хуже. Пусть бы небеса послали на землю сперва серный дождь, потом огненный — и дело с концом! — Видимо, вы от души любили этого молодого человека, — сказал аббат. — Да, я его очень любил, — сказал Кадрусс, — хотя должен покаяться, что однажды позавидовал его счастью, но после, клянусь вам честью, я горько жалел о его несчастной участи. На минуту воцарилось молчание, в продолжение которого аббат не отводил пристального взора от выразительного лица трактирщика. — И вы знали беднягу? — спросил Кадрусс. — Я был призван к его смертному одру и подал ему последние утешения веры, — отвечал аббат. — А отчего он умер? — спросил Кадрусс сдавленным голосом. — Отчего умирают в тюрьме на тридцатом году жизни, как не от самой тюрьмы? Кадрусс отер пот, струившийся по его лицу. — Всего удивительнее, — продолжал аббат, — что Дантес на смертном одре клялся мне перед распятием, которое он лобызал, что ему не известна истинная причина его заточения. — Верно, верно, — прошептал Кадрусс, — он не мог ее знать. Да, господин аббат, бедный мальчик сказал правду. — Потому-то он и поручил мне доискаться до причины его несчастья и восстановить честь его имени, если оно было чем-либо запятнано. И взгляд аббата, становившийся все пристальнее, впился в омрачившееся лицо Кадрусса. — Один богатый англичанин, — продолжал аббат, — его товарищ по несчастью, выпущенный из тюрьмы при второй реставрации, обладал алмазом большой ценности. При выходе из тюрьмы он подарил этот алмаз Дантесу в благодарность за то, что во время его болезни тот ухаживал за ним, как за родным братом. Дантес, вместо того чтобы подкупить тюремщиков, которые, впрочем, могли бы взять награду, а потом выдать его, бережно хранил камень при себе на случай своего освобождения; если бы он вышел из тюрьмы, он сразу стал бы богачом, продав этот алмаз. — Так вы говорите, — спросил Кадрусс, глаза которого разгорелись, что это был алмаз большой ценности? — Все в мире относительно, — отвечал аббат. — Для Эдмона это было богатство; его оценивали в пятьдесят тысяч франков. — Пятьдесят тысяч франков! — вскричал Кадрусс. — Так он был с грецкий орех, что ли? — Нет, поменьше, — отвечал аббат, — но вы сами можете об этом судить, потому что он со мною. Глаза Кадрусса, казалось, шарили под платьем аббата, разыскивая камень. Аббат вынул из кармана коробочку, обтянутую черной шагреневой кожей, раскрыл ее и показал изумленному Кадруссу сверкающий алмаз, вправленный в перстень чудесной работы. — И это стоит пятьдесят тысяч франков? — Без оправы, которая сама по себе довольно дорога, — отвечал аббат. Он закрыл футляр и положил в карман алмаз, продолжавший сверкать в воображении Кадрусса. — Но каким образом этот камень находится в ваших руках, господин аббат? — спросил Кадрусс. — Разве Эдмон назначил вас своим наследником? — Не наследником, а душеприказчиком. «У меня было трое добрых друзей и невеста, — сказал он мне, — я уверен, что все четверо горько жалеют обо мне; один из этих друзей звался Кадрусс». Кадрусс вздрогнул. — «Другого, — продолжал аббат, делая вид, что не замечает волнения Кадрусса, — звали Данглар, третий прибавил он, хоть и был мой соперник, но тоже любил меня». Дьявольская улыбка появилась на губах Кадрусса; он хотел прервать аббата. — Постойте, — сказал аббат, — дайте мне кончить, и, если вы имеете что сказать мне, вы скажете потом. «Третий, хоть и был мой соперник, но тоже любил меня, и звали его Фернан; а мою невесту звали…» Я забыл имя невесты, — сказал аббат. — Мерседес, — сказал Кадрусс. — Да, да, совершенно верно, — с подавленным вздохом подтвердил аббат, — Мерседес. — Ну, и что же дальше? — спросил Кадрусс. — Дайте мне графин с водой, — сказал аббат. Кадрусс поспешил исполнить его желание. Аббат налил воды в стакан и отпил несколько глотков. — На чем мы остановились? — спросил он, поставив стакан на стол. — Невесту звали Мерседес. — Да, да. «Вы поедете в Марсель…» Это все Дантес говорил, вы понимаете? — Понимаю. — «Вы продадите этот алмаз и разделите вырученные за него деньги между моими пятью друзьями, единственными людьми, любившими меня на земле». — Как так пятью? — сказал Кадрусс. — Вы назвали мне только четверых. — Потому что пятый умер, как мне сказали… Пятый был отец Дантеса. — Увы, это верно, — сказал Кадрусс, раздираемый противоречивыми чувствами, — бедный старик умер. — Я узнал об этом в Марселе, — отвечал аббат, стараясь казаться равнодушным, — но смерть его произошла так давно, что я не мог узнать никаких подробностей… Может быть, вы что-нибудь знаете о смерти старика? — Кому и знать, как не мне? — сказал Кадрусс. — Я был его соседом. О господи! Не прошло и года после исчезновения его сына, как бедный старик умер! — А отчего он умер? — Доктора называли его болезнь… кажется, воспалением желудка, люди, знавшие его, говорили, что он умер с горя… а я, который видел, как он умирал, я говорю, что он умер… Кадрусс запнулся. — Отчего? — с тревогой спросил аббат. — С голоду он умер! — С голоду? — вскричал аббат, вскакивая на ноги. — С голоду! Последняя тварь не умирает с голоду. Пес, блуждающий по улицам, находит милосердную руку, которая бросает кусок хлеба, а человек, христианин, умирает с голоду среди других людей, также называющих себя христианами! Невозможно! Это невозможно! — Я вам говорю правду, — сказал Кадрусс. — И напрасно, — послышался голос с лестницы. — Чего ты суешься не в свое дело? Собеседники обернулись и увидели сквозь перила лестницы бледное лицо Карконты; она притащилась сюда из своей каморки и подслушивала их разговор, сидя на верхней ступеньке и опершись головой на руки. — А ты сама чего суешься не в свое дело, жена? — сказал Кадрусс. Господин аббат просит у меня сведений; учтивость требует, чтобы я их сообщил ему. — А благоразумие требует, чтобы ты молчал. Почем ты знаешь, с какими намерениями тебя расспрашивают, дуралей? — С наилучшими, сударыня, — сказал аббат, — ручаюсь вам. Вашему супругу нечего опасаться, лишь бы он говорил чистосердечно. — Знаем мы это… Начинают со всяких обещаний, потом довольствуются тем, что просят не опасаться, потом уезжают, не исполнив обещанного, а в одно прекрасное утро неведомо откуда на тебя сваливается беда. — Будьте спокойны, — отвечал аббат, — уверяю вас, что из-за меня вам не будет никакой беды. Карконта проворчала еще что-то, чего нельзя было разобрать, снова опустила голову на руки, и трясясь в лихорадке, предоставила мужу продолжать разговор, впрочем, стараясь не пропустить ни слова. Между тем аббат выпил немного воды и успокоился. — Неужели, — снова начал он, — этот бедный старик был так всеми покинут, что умер голодной смертью? — О нет, — отвечал Кадрусс, — каталанка Мерседес и господин Моррель не покинули его; но бедный старик вдруг возненавидел Фернана, того самого, — прибавил Кадрусс с насмешливой улыбкой, — которого Дантес назвал вам своим другом. — А разве он не был ему другом? — спросил аббат. — Гаспар! Гаспар! — сказала больная со ступеньки лестницы. — Подумай раньше, чем говорить! Кадрусс с досадой махнул рукой и не удостоил жену ответом. — Можно ли быть другом человека, у которого хочешь отбить женщину? ответил он аббату. — Дантес по доброте сердечной называл всех этих людей друзьями… Бедный Эдмон! Впрочем, лучше, что он ничего не узнал, ему трудно было бы простить им на смертном одре. И что бы там ни говорили, продолжал Кадрусс, речь которого была не чужда своего рода грубоватой поэзии, — а я все же больше боюсь проклятия мертвых, чем ненависти живых. — Болван! — сказала Карконта. — А вам известно, — продолжал аббат, — что этот Фернан сделал? — Известно ли? Разумеется, известно! — Так говорите. — Твоя воля, Гаспар, — сказала жена, — делай, как знаешь, но только лучше бы тебе помолчать. — На этот раз ты, пожалуй, права, — сказал Кадрусс. — Итак, вы не хотите говорить? — продолжал аббат. — К чему? — отвечал Кадру ее. — Если бы бедняга Эдмон был жив и пришел ко мне узнать раз навсегда, кто ему друг, а кто враг, тогда другое дело; но вы говорите, что он в могиле; он уже не может ненавидеть, не может мстить; а потому бросим все это. — Так вы хотите, — сказал аббат, — чтобы этим людям, которых вы считаете вероломными и ложными друзьями, досталась награда за верную дружбу? — Вы правы, — сказал Кадрусс. — Притом же, что значило бы для них наследство бедного Эдмона? Капля в море! — Не говоря уже о том, что эти люди могут раздавить тебя одним пальцем, — сказала жена. — Вот как? Разве эти люди могущественны и богаты? — Так вы ничего про них не знаете? — Нет. Расскажите мне. Кадрусс задумался. — Нет, знаете, это было бы слишком длинно. — Как хотите, друг мой, можете ничего не говорить, — сказал аббат с видом полнейшего равнодушия, — я уважаю ваши колебания. Вы поступаете, как должен поступать добрый человек; не будем больше об этом говорить. Что мне было поручено? Исполнить последнюю волю умирающего. Итак, я продам этот алмаз. И он снова вынул футляр из кармана, открыл его, и снова камень засверкал перед восхищенными глазами Кадрусса. — Поди-ка сюда, жена, погляди, — проговорил он хриплым голосом. — Алмаз? — спросила Карконта, вставая. Довольно твердыми шагами она спустилась с лестницы. — Что это за алмаз? — Разве ты не слыхала? — сказал Кадрусс. — Этот алмаз Эдмон завещал нам: во-первых, своему отцу, потом трем друзьям: Фернану, Данглару, и мне, и своей невесте Мерседес. Алмаз стоит пятьдесят тысяч франков. — Ах, какой чудесный камень! — сказала она. — Так, значит, пятая часть этой суммы принадлежит нам? — спросил Кадрусс. — Да, — отвечал аббат, — с прибавкой за счет доли отца Дантеса, которую я считаю себя вправе разделить между вами четырьмя. — А почему же между четырьмя? — спросила Карконта. — Потому что вас четверо друзей Эдмона. — Предатели — не друзья! — глухо проворчала Карконта. — Это самое и я говорил, — сказал Кадрусс. — Награждать предательство, а то и преступление — это грех, это даже кощунство. — Вы сами этого хотите, — спокойно отвечал аббат, снова пряча алмаз в карман своей сутаны. — Теперь дайте мне адреса друзей Эдмона, чтобы я мог исполнить его последнюю волю. Пот градом катился по лицу Кадрусса. Аббат встал, подошел к двери, чтобы взглянуть на лошадь, и снова вернулся на свое место. Кадрусс и его жена смотрели друг на друга с неизъяснимым выражением. — Алмаз мог бы достаться нам одним, — сказал Кадрусс. — Ты думаешь? — сказала жена. — Духовная особа не станет нас обманывать. — Делай, как хочешь, — сказала Карконта, — мое дело — сторона. И она опять пошла на лестницу, дрожа от лихорадки. Зубы ее стучали, несмотря на жару. На последней ступеньке она задержалась. — Подумай хорошенько, Гаспар, — сказала она. — Я решился, — отвечал Кадрусс. Карконта со вздохом скрылась в своей комнате; слышно было, как пол заскрипел под ее ногами и как затрещало кресло, в которое она упала. — На что это вы решились? — спросил аббат. — Рассказать вам все, — отвечал Кадрусс. — По правде сказать, мне кажется, это лучшее, что вы можете сделать, — сказал священник. — Не потому, чтобы мне хотелось узнать то, что вы предпочли бы скрыть от меня, а потому, что будет лучше, если вы мне поможете разделить наследство согласно с волей завещателя. — Надеюсь, что так, — отвечал Кадрусс, щеки которого пылали от надежды и алчности. — Я вас слушаю, — произнес аббат. — Постойте, — сказал Кадрусс, — нас могут некстати прервать, и это будет неприятно. Притом же другим незачем знать, что вы были здесь. Он подошел к двери, запер ее и для большей верности наложил ночной засов. Между тем аббат выбрал себе удобное местечко; он уселся в уголок, чтобы оставаться в тени, в то время как свет будет падать на лицо собеседника. Опустив голову и сложив, или, вернее, стиснув руки, он весь превратился в слух. Кадрусс придвинул табурет и сел против него. — Помни, что не я тебя заставила! — послышался дрожащий голос Карконты, словно она видела сквозь половицы, что происходит внизу. — Ладно, ладно, — сказал Кадрусс, — довольно; я все беру на себя. И он начал. |