Александр Дюма Граф МонтеКристо
![]()
|
Глава 7ТЮРЕМНЫЕ СПИСКИНа другой день после того, как на дороге между Бельгардом и Бокером происходила описанная нами беседа, человек лет тридцати, в василькового цвета фраке, нанковых панталонах и белом жилете, по осанке и выговору чистокровный англичанин, явился к марсельскому мэру. — Милостивый государь, — сказал он, — я старший агент римского банкирского дома Томсон и Френч; мы уже десять лет состоим в сношениях с марсельским торговым домом «Моррель и Сын». У нас с этой фирмой в оборотах до ста тысяч франков, и вот, услышав, что ей грозит банкротство, мы обеспокоены. А потому я нарочно приехал из Рима, чтобы попросить у вас сведений об этом торговом доме. — Милостивый государь, — отвечал мэр, — мне действительно известно, что за последние годы господина Морреля словно преследует несчастье: он потерял один за другим четыре или пять кораблей и понес убытки от нескольких банкротств. Но хотя он мне самому должен около десяти тысяч франков, я все же не считаю возможным давать вам какие-либо сведения об его финансовом положении. Если вы спросите меня как мэра, какого я мнения о господине Морреле, я вам отвечу, что это человек самой строгой честности, выполнявший до сих пор все свои обязательства с величайшей точностью. Вот все, что я могу вам сказать о нем. Если вам этого недостаточно, обратитесь к господину де Бовиль, инспектору тюрем, улица Ноайль, дом номер пятнадцать. Он поместил в эту фирму, если не ошибаюсь, двести тысяч франков, и если и вправду имеется повод для каких-нибудь опасений, то, поскольку эта сумма гораздо значительнее моей, вы, вероятно, получите от него по этому вопросу более обстоятельные сведения. Англичанин, по-видимому, оценил деликатность мэра, поклонился, вышел и походкой истого британца направился на указанную ему улицу. Господин де Бовиль сидел у себя в кабинете. Англичанин, увидев его, сделал удивленное движение, словно не в первый раз встречался с инспектором. Но господин де Бовиль был в таком отчаянии, что все его умственные способности явно поглощала одна-единственная мысль, не позволявшая ни его памяти, ни его воображению блуждать в прошлом. Англичанин с обычной для его нации флегматичностью задал ему почти слово в слово тот же вопрос, что и марсельскому мэру. — Ах, сударь! — воскликнул г-н де Бовиль. — К несчастью, ваши опасения вполне основательны, и вы видите перед собой человека, доведенного до отчаяния. У господина Морреля находилось в обороте двести тысяч франков моих денег; эти двести тысяч составляли приданое моей дочери, которую я намерен был выдать замуж через две недели. Эти двести тысяч он обязан был уплатить мне в два срока: пятнадцатого числа этого месяца и пятнадцатого числа следующего. Я уведомил господина Морреля, что желаю непременно получить эти деньги в назначенный срок, и, представьте, не далее как полчаса тому назад он приходил ко мне, чтобы сказать мне, что если его корабль «Фараон» не придет к пятнадцатому числу, то он будет лишен возможности уплатить мне деньги. — Это весьма похоже на отсрочку платежа, — сказал англичанин. — Скажите лучше, что это похоже на банкротство! — воскликнул г-н Бовиль, хватаясь за голову. Англичанин подумал, потом сказал: — Так что, эти долговые обязательства внушают вам некоторые опасения? — Я попросту считаю их безнадежными. — Я покупаю их у вас. — Вы? — Да, я. — Но, вероятно, с огромной скидкой? — Нет, за двести тысяч франков; наш торговый дом, — прибавил англичанин смеясь, — не занимается подобными сделками. — И вы заплатите мне… — Наличными деньгами. И англичанин вынул из кармана пачку ассигнаций, представляющих, должно быть, сумму вдвое больше той, которую г-н де Бовиль боялся потерять. Радость озарила лицо г-на де Бовиль; однако он взял себя в руки и сказал: — Милостивый государь, я должен вас предупредить, что, по всей вероятности, вы не получите и шести процентов с этой суммы. — Это меня не касается, — отвечал англичанин, — это дело банкирского дома Томсон и Френч, от имени которого я действую. Может быть, в его интересах ускорить разорение конкурирующей фирмы. Как бы то ни было, я готов отсчитать вам сейчас же эту сумму под вашу передаточную надпись; но только я желал бы получить с вас куртаж. — Да разумеется! Это более чем справедливое желание! — воскликнул г-н де Бовиль. — Куртаж составляет обыкновенно полтора процента; хотите два? три? пять? хотите больше? Говорите! — Милостивый государь, — возразил, смеясь, англичанин, — я — как моя фирма; я не занимаюсь такого рода делами; я желал бы получить куртаж совсем другого рода. — Говорите, я вас слушаю. — Вы инспектор тюрем? — Уже пятнадцатый год. — У вас ведутся тюремные списки? — Разумеется. — В этих списках, вероятно, есть отметки, касающиеся заключенных? — О каждом заключенном имеется особое дело. — Так вот, милостивый государь, в Риме у меня был воспитатель, некий аббат, который вдруг исчез. Впоследствии я узнал, что он содержался в замке Иф, и я желал бы получить некоторые сведения об его смерти. — Как его звали? — Аббат Фариа. — О, я отлично помню его, — воскликнул г-н де Бовиль, — он был сумасшедший. — Да, так я слышал. — Он несомненно был сумасшедший. — Возможно; а в чем выражалось его сумасшествие? — Он утверждал, что знает про какой-то клад, про несметные сокровища, и предлагал правительству огромные суммы за свою свободу. — Бедняга! И он умер? — Да, с полгода тому назад, в феврале. — У вас превосходная память. — Я помню это потому, что смерть аббата сопровождалась весьма странными обстоятельствами. — Могу ли я узнать, что это за обстоятельства? — спросил англичанин с выражением любопытства, которое вдумчивый наблюдатель с удивлением заметил бы на его бесстрастном лице. — Пожалуйста; камера аббата находилась футах в пяти — десяти от другой, в которой содержался бывший бонапартистский агент, один из тех, кто наиболее способствовал возвращению узурпатора в тысяча восемьсот пятнадцатом году, человек чрезвычайно решительный и чрезвычайно опасный. — В самом деле? — сказал англичанин. — Да, — отвечал г-н де Бовиль, — я имел случай лично видеть этого человека в тысяча восемьсот шестнадцатом или в тысяча восемьсот семнадцатом году; к нему в камеру спускались не иначе, как со взводом солдат; этот человек произвел на меня сильное впечатление; я никогда не забуду его лица. На губах англичанина мелькнула улыбка. — И вы говорите, — сказал он, — что эти две камеры… — Были отделены одна от другой пространством в пятьдесят футов. Но, по-видимому, этот Эдмон Дантес… — Этого опасного человека звали… — Эдмон Дантес. Да, сударь, по-видимому, этот Эдмон Дантес раздобыл инструменты или сам сделал их, потому что был обнаружен проход, посредством которого заключенные общались друг с другом. — Этот проход был вырыт, вероятно, для того чтобы бежать? — Разумеется; но на их беду с аббатом Фариа случился каталептический припадок, и он умер. — Понимаю; и это сделало побег невозможным. — Для мертвого — да, — отвечал г-н де Бовиль, — но не для живого. Напротив, Дантес увидел в этом средство ускорить свой побег. Он, должно быть, думал, что заключенных, умирающих в замке Иф, хоронят на обыкновенном кладбище; он перенес покойника в свою камеру, влез вместо него в мешок, в который того зашили, и стал ждать минуты погребения. — Это было смелое предприятие, доказывающее известную храбрость, заметил англичанин. — Я уже сказал вам, что это был очень опасный человек; к счастью, он сам избавил правительство от беспокойства на его счет. — Каким образом? — Неужели вы не понимаете? — Нет. — В замке Иф нет кладбища; умерших просто бросают в море, привязав к их ногам тридцатишестифунтовое ядро. — Ну и что же?.. — с туповатым видом сказал англичанин. — Вот и ему привязали к ногам тридцатишестифунтовое ядро и бросили в море. — Да что вы! — воскликнул англичанин. — Да, сударь, — продолжал инспектор. — Можете себе представить, каково было удивление беглеца, когда он почувствовал, что его бросают со скалы. Желал бы я видеть его лицо в ту минуту. — Это было бы трудно. — Все равно, — сказал г-н де Бовиль, которого уверенность, что он вернет свои двести тысяч франков, привела в отличное расположение духа, — все равно, я представляю его себе! И он громко захохотал. — И я также, — сказал англичанин. И он тоже начал смеяться, одними кончиками губ, как смеются англичане. — Итак, — продолжал англичанин, первый вернувший себе хладнокровие, итак, беглец пошел ко дну. — Как ключ. — И комендант замка Иф разом избавился и от сумасшедшего и от бешеного? — Вот именно. — Но об этом происшествии, по всей вероятности, составлен акт? спросил англичанин. — Да, да, свидетельство о смерти. Вы понимаете, родственники Дантеса, если у него таковые имеются, могут быть заинтересованы в том, чтобы удостовериться, жив он или умер. — Так что теперь они могут быть спокойны, если ждут после него наследства. Он погиб безвозвратно? — Еще бы! И им выдадут свидетельство, как только они пожелают. — Мир праху его, — сказал англичанин, — но вернемся к спискам. — Вы правы. Мой рассказ вас отвлек. Прошу прощения. — За что же? За рассказ? Помилуйте, он показался мне весьма любопытным. — Он и в самом деле любопытен. Итак, вы желаете видеть все, что касается вашего бедного аббата; он-то был сама кротость. — Вы очень меня обяжете. — Пройдемте в мою контору, и я вам все покажу. И они отправились в контору де Бовиля. Инспектор сказал правду: все было в образцовом порядке; каждая ведомость имела свой номер; каждое дело лежало на своем месте. Инспектор усадил англичанина в свое кресло и подал ему папку, относящуюся к замку Иф, предоставив ему свободно рыться в ней, а сам уселся в угол и занялся чтением газеты. Англичанин без труда отыскал бумаги, касающиеся аббата Фариа; но, по-видимому, случай, рассказанный ему де Бовилем, живо заинтересовал его; ибо, пробежав глазами эти бумаги, он продолжал перелистывать дело, пока не дошел до документов об Эдмоне Дантесе. Тут он нашел все па своем месте: донос, протокол допроса, прошение Морреля с пометкой де Вильфора. Он украдкой сложил донос, спрятал его в карман, прочитал протокол допроса и увидел, что имя Нуартье там не упоминалось; пробежал прошение от 10 апреля 1815 года, в котором Моррель, по совету помощника королевского прокурора, с наилучшими намерениями, — ибо в то время на престоле был Наполеон, — преувеличивал услуги, оказанные Дантесом делу Империи, что подтверждалось подписью Вильфора. Тогда он понял все. Это прошение на имя Наполеона, сохраненное Вильфором, при второй реставрации стало грозным оружием в руках королевского прокурора. Поэтому он не удивился, увидев в ведомости нижеследующее примечание: ЭДМОН ДАНТЕС Отъявленный бонапартист, принимал деятельное участие в возвращении узурпатора с острова Эльба. Соблюдать строжайшую тайну; держать под неослабным надзором. Под этими строками было приписано другой рукой: «Ничего нельзя сделать». Сравнив почерк примечания с почерком пометки на прошении Морреля, он убедился, что примечание писано той же самой рукой, что и пометка, то есть рукой Вильфора. Что же касается приписки, сопровождавшей примечание, то англичанин понял, что она сделана тюремным инспектором, который принял мимолетное участие в судьбе Дантеса, но ввиду указанного примечания был лишен возможности чем-либо проявить это участие. Господин де Бовиль, как мы уже сказали, из учтивости и чтобы не мешать воспитаннику аббата Фариа в его розысках, сидел в углу и читал «Белое знамя». Поэтому он и не видел, как англичанин сложил и спрятал в карман донос, написанный Дангларом в беседке «Резерва» и снабженный штемпелем марсельской почты, удостоверяющим, что он вынут из ящика 27 февраля в 6 часов вечера. Впрочем, если бы он и заметил, то не показал бы виду, ибо придавал слишком мало значения этой бумажке и слишком много значения своим двумстам тысячам франков, чтобы помешать англичанину, хотя его поступок и нарушал все правила. — Благодарю вас, — сказал англичанин, с шумом захлопывая папку. — Я нашел все, что мне нужно. Теперь моя очередь исполнить свое обещание; сделайте просто передаточную надпись, удостоверьте в ней, что получили сумму сполна, и я тотчас же ее вам отсчитаю. И он уступил свое место за письменным столом де Бовилю, который сел, не чинясь, и поспешно сделал требуемую надпись, между тем как англичанин на краю стола отсчитывал кредитные билеты. |