толстой. Книга первая Глава первая 1
![]()
|
9– Напирай, напирай, толкайся… – Куда народ бежит? – Глядеть: человека будут жечь… – Казнь, что ли, какая? – Не сам же захотел, – эка… – Есть, которые сами сжигаются. – Те – за веру, раскольники… – А этот за что? – Немец… – Слава тебе господи, и до них, значит, добрались… – Давно бы пора – табашников проклятых… Зажирели с нашего поту. – Гляди, уж дымится… Пошел и Цыган к берегу, где на кучах золы толпились слобожане. Ему давно приглянулись двое – таких же, как и он, – бездомных. Он стал держаться поближе к ним: может, что-нибудь и образуется насчет пищи. Мужички эти, видимо, были пытаные, мученые. У одного, рябого, подвязана щека тряпкой, – прикрывал клеймо каленым железом. Звали его Иуда. Другой согнут в спине почти напополам, опирался на две короткие клюки, но ходил шибко, выставляя бородку. Глаза веселые. Поверх заплатанного армяка – рогожа. Зовут Овдоким. Он очень понравился Цыгану. И Овдоким скоро заметил, что около них трется черный кривой мужик с разбитой мордой, – приподнялся на клюках и сказал ласково: – Поживиться круг нас, голубчик, нечему, сами воруем… Иуда, скосоротясь, сквозь зубы проговорил в сторону: – Терся эдак же один из тайной канцелярии, – в прорубь его и спустили… «Эге, – подумал Цыган, – это люди смелые…» И еще сильней захотелось ему быть с ними… – Смерть меня не берет, окаянная, – сказал он, моргая заиндевелыми ресницами, – жить, значит, как-нибудь надо… Вы бы, ребята, взяли меня в артель… Сообща-то легче… Иуда опять сквозь зубы – Овдокиму: – Не «темный ли глаз»? А? – Нет, нет, очевидно, – пропел Овдоким и, своротив голову, снизу вверх взглянул в глаз Цыгану… Больше они ничего не проговорили. Внизу, на льду, притоптывали сапогами, хлопали рукавицами продрогшие стрельцы; они окружили кое-как сбитый сруб, доверху заваленный дровами. Около торчал столб для площадной казни, и белым дымом курился костер, где калилось железо. Народ прозяб, ожидая… – Везут, везут… Напирай, толкайся! Со стороны города показались конные драгуны. Съехали на лед. За ними в простых санях, спинами к лошади, сидели немец и какая-то девка в мужичьей шапке. Далее – верхами – боярин, стольники, дьяк. Позади – громоздкий черной кожи возок. Стрельцы расступились, пропуская поезд. Дьяк слез с коня. Возок, подъехав, повернул боком, но никто не вышел из него… Все глядели на этот возок – изумленный шепот пошел по народу… Из-за сруба показался Емельян Свежев в красном колпаке, с кнутом на плече. Помощники его взяли из саней девку, пинками потащили к столбу, сорвали с нее шубейку и привязали руками в обнимку за столб. Дьяк громко читал по развернутому свитку, покачивая печатями. Но голос его на трескучем морозе едва был слышен, только и разобрали, что девка – Машка Селифонтова, а немец – Кулькин, не то еще как-то… Из саней виднелись вздернутые его плечи и лысый затылок. Лошадиное лицо Емельяна неподвижно улыбалось. Не спеша подошел к столбу. Снял кнут. И только резкий свист услышали, красный, наискось, рубец увидели на голой спине девки… Кричала она по-поросячьи. Дали ей пять ударов, и те вполсилы. Отвязали от столба, шатающуюся подвели к костру, и Емельян, выхватив из углей железо, прижал ей к щеке. Завизжала, села, забилась. Подняли, одели, положили в сани и шагом повезли куда-то по Москве-реке, в монастырь. Дьяк все читал грамоту. Взялись за немца. Он вылез из саней, низенький, плотный, и сам пошел к срубу. Вдруг сложил дрожащие ладони, поднял опухшее с отросшей темной щетиной лицо и, сукин сын, немец, – залопотал, залопотал, громко заплакал… Подхватили, поволокли на сруб. Там Емельян сорвал с него все, догола, повалил, на розовую жирную спину положил еретические книги и тетради и поданной снизу головней поджег их… Так было указано в грамоте: книги и тетради сжечь у него на спине… С берега (где стоял Цыган) крикнули: – Кулькин, погрейся… Но на этого, – губастого парня, – зароптали: – Замолчи, бесстыдник… Сам погрейся так-то… Губастый тотчас скрылся. От подожженного с четырех концов сруба валил серый дым. Стрельцы стояли, опираясь на копья. Было тихо. Дым медленно уплывал в небо… – Он наперед угорит, дрова-то сырые… – Немец, немец, а тоже – гореть заживо… ох, господи… – Грамоте учился, писал тетради, и вот – на тебе… Из кожаного возка, – теперь все различали, – глядело сквозь окошечко на дым, на взлизывающие языки огня мертвенное лицо, будто сошедшее с древнеписаной иконы… – Гляди, очами-то сверкает, – страх-то!.. – Не дело патриарху ездить на казни… – Людей жгут за веру… Эх, пастыри!.. Это проговорил Овдоким, – звонко, бесстрашно… Все, кто стоял около него, отстранились, не отошли только Иуда и Цыган… Топоча клюками, он опять: – Что же из того – еретик… Как умеет, так и верует… По-нашему ему не способно, – скажем… И за это гори… В муках живем, в пытках… Огромный костер шумел и трещал, искры и дым завивало воронкой. Некоторые будто бы видели сквозь пламя, что немец еще шевелится. Возок отъехал на рысях. Народ медленно расходился. Иуда повторял: – Идем, Овдоким… – Нет, нет, ребятушки… (Глаза у него смеялись, но чистое, как из бани, красное лицо все плакало, тряслась козлиная борода.) Не ищите правды… Пастыри и начальники, мытари, гремящие златом, – все надели ризы свирепства своего… Беги, ребятушки, пытанные, жженные, на колесах ломанные, без памяти беги в леса дремучие… Опосля только удалось увести Овдокима, – пошли втроем в переулок, в харчевню. |