Главная страница

Рэдклифф-Браун А.Р. Структура и функция в примитивном обществе, учебное пособие. Рэдклифф-Браун А.Р. Структура и функция в примитивном обществе,. А. Р. РэдклиффБраун структура и функция в примитивном обществе


Скачать 2.77 Mb.
НазваниеА. Р. РэдклиффБраун структура и функция в примитивном обществе
АнкорРэдклифф-Браун А.Р. Структура и функция в примитивном обществе, учебное пособие.doc
Дата16.01.2018
Размер2.77 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаРэдклифф-Браун А.Р. Структура и функция в примитивном обществе, .doc
ТипДокументы
#14253
КатегорияСоциология. Политология
страница10 из 24
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   24

Глава 7. ТАБУ1


Цель этой лекции, которую вы, оказав мне большую честь, пригласили меня прочитать, состоит в том, чтобы напомнить о работе сэра Джеймса Фрэзера как о примере беззаветной, пронесенной через всю жизнь преданности научному поиску, а также о значительно большем его вкладе в создание фундамента социальной антропологии, чем. когда-либо удавалось внести кому-либо другому. Поэтому мне представляется правомерным избрать предметом обсуждения ту проблему, которая была впервые систематически проанализирована сэром Джеймсом более полувека назад при подготовке статьи «Табу» для девятого издания «Энциклопедии Britannica» и прояснению которой он планомерно содействовал своими работами, написанными впоследствии.

Английское слово taboo* происходит от полинезийского слова tábu(с ударением на первом слоге). В языках Полинезии это слово означает просто-напросто «запрещать», «запретное» и прилагается к любому виду запретов. Правило этикета, приказ вождя, назидание детям не трогать чужих вещей — все это может быть выражено словом tabu.

Ранние путешественники по Полинезии заимствовали это слово для обозначения особого рода запретов. Их можно проиллюстрировать следующим примером. Некоторые объекты, такие, как новорожденный, труп или особа вождя, считаются tabu. Это означает, что следует избегать, насколько возможно, прикосновения к ним. Тот, кто дотронется до какого-либо из табуированных объектов, сразу же сам становится tabu. В этом заключается двоякий смысл. Во-первых, человек, на которого наложено tabuв этом смысле слова, должен соблюдать ряд ограничений в своем поведении; например, ему нельзя есть руками. Он считается особенно уязвимым. Говорят, что если он не будет соблюдать предписываемые обычаем меры

1 The Fraser Lecture, 1939.

158

предосторожности, то заболеет, может быть даже умрет. Во-вторых, он сам представляет собой опасность для окружающих — сам является tabuв том же смысле, равно как и вещи, к которым он прикасается. Если он дотронется до очага или сосуда, в котором варится пища, опасные свойства передадутся этой пище, и она, таким образом, повредит тому, кто ее отведает. Человека, сделавшегося tabuтаким способом, как прикосновение к трупу, можно вернуть к нормальному состоянию при помощи ритуала очищения или десакрализации. Тогда о нем говорят, что он снова стал поа (антоним tabu).

Сэр Джеймс Фрэзер писал, что, когда он в 1886 г. начинал изучение проблемы табу (taboo), среди антропологов бытовало мнение, согласно которому этот институт распространен только у темнокожих и чернокожих жителей Тихоокеанского бассейна. Однако собственные исследования привели его к заключению, что в основе своей совокупность верований и практик полинезийцев — «это лишь одна из ряда сходных систем суеверий, которые у многих — если не у всех — человеческих рас, выступая под различными названиями и варьируя в деталях, внесли значительную лепту в организацию сложной ткани социальных структур со всеми их разнообразными сторонами, или элементами, описываемыми нами как религиозные, социальные, политические, моральные и экономические».

Использование в антропологии слова табу (taboo) для обозначения распространенных по всему миру обычаев, которые в своих существенных чертах напоминают полинезийский пример, представляется нежелательным и неудобным. Уже отмечалось, что в языках полинезийцев слово tabuимеет гораздо более широкое значение, соответствующее нашему слову forbidden*. Разночтения, следующие из двоякого использования одного и того же слова, породили массу путаницы в литературе, относящейся к Полинезии. Как вы могли заметить, выше я употреблял слово табу (taboo, т.е. с английским написанием и ударением) в том смысле, который оно имеет для антропологов, и слово табу (tabu, т.е. с полинезийским написанием и ударением) конкретно применительно к Полинезии и в полинезийском смысле. Однако это не вполне удовлетворительно.

Я хотел бы обратиться к обычаям, которые мы рассматриваем как «ритуальные избегания»** или «ритуальные запреты», и дать им определение, опираясь, в свою очередь, на два других фундаментальных понятия. Для обозначения этих понятий я привык употреблять термины «ритуальный статус» и «ритуальная значимость». Я не утверждаю, что лучших терминов не найти. Но мне по край-

159

ней мере пока не удалось подобрать ничего более удачного. В науках, подобных нашей, слово служит инструментом анализа, и мы должны быть готовы отказаться — когда возникает такая возможность — от более грубых инструментов ради более тонких.

Ритуальный запрет — это правило поведения, связанное с верой в то, что его несоблюдение приведет к нежелательному изменению ритуального статуса лица, это правило нарушившего. Изменение ритуального статуса по-разному понимается в различных обществах, но везде считается, что нарушителя ритуального запрета с большей или меньшей вероятностью постигнет более или менее серьезное несчастье.

Один пример мы уже рассмотрели. Полинезиец, дотронувшийся до трупа, претерпевает, согласно местным верованиям, то, что я называю нежелательным изменением ритуального статуса. Несчастье, которое, как считается, ему угрожает, — это болезнь, поэтому он принимает меры предосторожности и проходит особый ритуал, чтобы избежать опасности и восстановить прежний ритуальный статус.

Давайте рассмотрим два совершенно разных примера, взятых из современной английской действительности. Некоторые люди считают, что нельзя просыпать соль. Человеку, просыпавшему соль, грозит неприятность. Но он может избежать ее, бросив щепотку соли через плечо. Используя мою терминологию, можно сказать, что просыпание соли вызывает нежелательное изменение ритуального статуса того, кто это сделал, и этот человек может вернуться к нормальному, первоначальному статусу с помощью позитивного обряда бросания соли через плечо.

Адепту римской католической церкви, если только ему специально не разрешены отступления, религия предписывает отказ от мясной пищи по пятницам и во время постов. Нарушив это правило, он совершает грех и должен, как при любом грехе, исповедаться и получить отпущение. Эти играющие важную роль и отличающиеся от бросания соли способы могут и должны в интересах науки быть отнесены к одному и тому же общему, универсальному классу. Употребление мяса по пятницам приводит к нежелательному изменению ритуального статуса. Для восстановления нормального ритуального статуса нужно применить соответствующие зафиксированные традицией приемы.

К этим примерам можно добавить еще два, почерпнутых из практики других обществ. Если вы заглянете в пятую главу ветхозаветной книги Левит, то обнаружите, что, по верованиям древних

160

евреев, соприкосновение с останками нечистого зверя, нечистой скотины или нечистого пресмыкающегося, даже если это случилось по неведению, делает человека нечистым, виновным и греховным. Осознав прегрешение, он должен исповедаться в своем грехе и сделать искупительный дар — овцу, ягненка или козленка, — который жрец принесет в жертву в качестве возмещения за грех, и тогда этот грех будет отпущен ему. Здесь изменение ритуального статуса вследствие прикосновения к нечистому телу описывается как «грех», «нечистота», «виновность».

У восточноафриканского племени кикуйю слово thahuобозначает нежелательный ритуальный статус, приобретенный в результате несоблюдения правил избегания. Согласно верованиям кикуйю, лицо, сделавшееся thahu, заболеет, возможно даже умрет, если не устранит thahuс помощью соответствующих ритуальных «исправляющих» мер, которые во всех серьезных случаях требуют услуг жреца или знахаря. Действия, порождающие ситуации нежелательного изменения статуса, — это прикосновение к трупу, несение мертвого тела, перешагивание через мертвеца, употребление пищи из разбитого горшка, соприкосновение с менструальными выделениями женщины и многое другое. Как у древних евреев человек может нечаянно провиниться, дотронувшись по неведению до трупа нечистого животного, так и у кикуйю человек может стать thahu, не осуществляя осознанно запретных действий. Если старик или женщина, выходя из хижины, поскользнется и упадет, он или она станет thahuи будет лежать, пока кто-нибудь из соседей старшего поколения не придет и не принесет в жертву овцу. Если сломается боковая жердь у кровати, то лежащий на ней человек станет thahuи будет нуждаться в очищении. Если на человека попадет помет коршуна или ворона, то он становится thahu; если в деревне оставит свои испражнения гиена или залает шакал, то вся деревня и ее жители становятся thahu.

Я намеренно выбрал два совершенно разных примера ритуальных избеганий из практики нашего современного общества. Правило, требующее воздержания от мясной пищи по пятницам и во время постов, — правило религиозное, равно как и правило (там, где оно имеется) не играть в гольф и теннис по воскресеньям. Я полагаю, все согласятся, что правило, запрещающее просыпать соль, — нерелигиозное. Английский язык позволяет провести здесь очень четкие различия: нарушение правил религии есть грех, тогда как нарушения нерелигиозных правил связаны с представлением об удаче и неудаче. Это различие настолько очевидно для нас, что мы можем

161

подумать, что найдем его в других обществах. Мой опыт знакомства с другими обществами свидетельствует о том, что в некоторых из них подобное разграничение между греховными действиями и действиями, приносящими неудачу, не может быть сделано. Однако некоторые антропологи пытались разделить все обряды на два класса — религиозные и магические.

Эмиль Дюркгейм главное различие видит в том, что религиозные обряды являются общими и обязательными для религиозного сообщества или церкви, а магические — необязательны. Лицо, не соблюдающее религиозные предписания, виновно в неправильных действиях, тогда как тот, кто не соблюдал магических или связанных с верой в неудачу предостережений, просто действовал глупо. Это разграничение имеет большое теоретическое значение. Но его сложно применять при изучении обрядов простых обществ.

Сэр Джеймс Фрэзер определяет религию как «способ умиротворения и успокоения сверхъестественных сил, которые, как считается, контролируют и природу, и человека», а магию он рассматривает как ошибочное применение понятия причинности. Если приложить эти определения к конкретным ритуальным запретам, то мы можем отнести к числу религиозных те правила, нарушение которых производит изменение в ритуальном статусе индивида вследствие оскорбления сверхъестественных сил, тогда как правилами магии мы будем считать те, нарушение которых непосредственно ведет к изменению ритуального статуса или к неприятности. И происходит это под влиянием скрытых причин. Просыпание соли, по определению сэра Джеймса Фрэзера, находится в сфере магии, а употребление мяса по пятницам — в сфере религии.

При попытках систематического использования этого разграничения возникают определенные затруднения. Так, по поводу маори сэр Джеймс Фрэзер утверждает: «Основная санкция табу, или, иными словами, обстоятельство, понуждающее людей выполнять требования табу, — твердое убеждение в том, что нарушение этих требований обязательно и весьма скоро будет наказано atua, или духом, который поразит согрешившего мучительным заболеванием и доведет его до смерти». Это, как может показаться, делает полинезийское табу принадлежностью религии, а не магии. Однако мои личные наблюдения в Полинезии подсказывают мне, что обычно полинезийцы под изменением ритуального статуса понимают непосредственный результат таких действий, как прикосновение к мертвецу, и что, только когда они приступают к осмыслению целостной системы табу, лишь тогда они начинают размышлять о вмеша-

162

тельстве божеств и духов — atua. Между прочим, не следует думать, что полинезийское слово atuaили otuaвсегда означает персонифицированное духовное существо..

Из различных способов дифференциации магии и религии я упомяну еще только один. По профессору Малиновскому, обряд является магическим, если «он преследует определенную практическую цель, которая известна всем, кто в нем участвует, и которую можно легко выяснить у любого туземного информатора», тогда как религиозным обряд является, если он просто экспрессивен и не имеет самостоятельных задач, будучи не средством достижения цели, а самоцелью. Этот критерий сложно применять из-за неопределенности значения конструкции «определенная практическая цель». Избежать неудачи вследствие просыпания соли, я полагаю, — практическая цель, хотя и не очень определенная. Желание угодить Богу всеми своими действиями и таким образом избежать пребывания в чистилище, вероятно, вполне определенно, но профессор Малиновский стал бы рассматривать его как непрактическое. Что же можно сказать о стремлении полинезийцев избежать болезней и возможной смерти, которое они приводят в качестве обоснования запрета прикасаться к вождям, трупам и новорожденным?

Видя такое отсутствие какого-либо согласия по поводу определения магии и религии, а также сути различий между ними и видя множество примеров тому, что квалификация ритуалов как магических или религиозных зависит от избранного определения, мы вынуждены принять единственно надежное решение (по крайней мере при настоящем состоянии антропологического знания): избегать, насколько возможно, использования сомнительных терминов до тех пор, пока не будет достигнуто некоторое общее соглашение по их поводу.

Естественно, разграничения, проводимые Дюркгеймом, Фрэзером и Малиновским, могут иметь теоретическое значение, даже несмотря на то что они сложны для универсального применения. Разумеется, существует также надобность в систематической классификации обрядов, но удовлетворительная классификация была бы крайне сложна, а простая дихотомия между магией и религией не сильно продвигает нас вперед.

Другое разграничение, которое в нашем обществе мы проводим между разными типами ритуальных избеганий, — это разграничение между священным и нечистым. К одним вещам нужно относиться осторожно потому, что они священны, к другим же — потому, что они нечисты. Однако, как показали Робертсон Смит и сэр

163

Джеймс Фрэзер, существует множество обществ, где это различие абсолютно не признается. Например, полинезиец не мыслит вождя или храм священными, а труп — нечистым Он и то и другое считает опасным Гавайский пример проиллюстрирует такое фундаментальное отождествление священного и нечистого. На Гавайях в прежние времена, если простолюдин совершал инцест со своей сестрой, он становился kapu(гавайская разновидность табу). Его присутствие считалось крайне опасным для всего сообщества, и, так как он не мог быть «очищен», его лишали жизни. Но если вождь высшего ранга, который в силу своего положения являлся, разумеется, священным (kapu), женился на сестре, он становился еще более священным Высшей степенью неприкосновенности и священности обладал вождь, рожденный от брата и сестры, которые, в свою очередь, сами были детьми брата и сестры. Священность подобного вождя и нечистота лица, обреченного на смерть за инцест, имеют один источник и суть одно и то же. И то и другое выражается утверждением, что данное лицо является kapu. При изучении относительно простых обществ очень важно тщательно избегать осмысления и идей, и поведения людей с точки зрения наших современных представлений о священном и -нечистом. Поскольку большинство находит это трудным, постольку желательно иметь в арсенале термины, не имеющие таких коннотаций. Дюркгейм и другие авторы использовали слово «сакральный» (sacred) как емкий термин, означающий и «священный» (holy), и «нечистый» (unclean) одновременно. По-французски это проще сделать, чем по-английски; во-французском это отчасти оправдывается тем, что латинское слово sacerобозначало такие «священные» объекты, как боги, а также такие «проклятые» объекты, как люди, виновные в конкретных преступлениях. А в английском языке определенно существует тенденция отождествлять сакральное со священным. Я думаю, для ясности мышления очень полезно принять более широкий термин, не имеющий нежелательных коннотаций. Я отважусь предложить термин «ритуальная значимость»*.

Обо всем, что является объектом ритуальных избеганий, или табу, — о человеке, материальных объектах, месте, слове или имени, событии или происшествии, дне недели или времени года — можно сказать, что оно обладает ритуальной значимостью. Так, в Полинезии вожди, трупы и новорожденные имеют ритуальную значимость. В Англии для некоторых соль обладает ритуальной значимостью. Для христиан ритуальную значимость имеют все воскресенья и Страстная пятница, а для евреев — все субботы и День иску-

164

пленил. Ритуальная значимость демонстрируется в поведении по отношению к тому или иному объекту или событию. Она проявляется не только в негативных, но и в позитивных ритуалах, и обладают ею объекты, на которые направлены позитивные ритуалы, а также объекты, слова и места, используемые в этих ритуалах. Обширный класс позитивных ритуалов (ритуалы посвящения или сакрализации) имеет своей целью наделить объекты ритуальной значимостью. Можно заметить, что в общем всё, обладающее значимостью в позитивных ритуалах, является также объектом того или иного рода ритуального избегания или, на худой конец, ритуальною почитания.

Слово «значимость» в том смысле, в котором я его употребляю, всегда указывает на отношения между субъектом и объектом. Отношения могут быть установлены двумя способами: либо с помощью утверждения, что объект обладает значимостью для субъекта, либо что объект представляет интерес для субъекта. Мы можем употреблять термины таким образом для указания на любой вид поведения по отношению к объекту. Отношение проявляется в поведении и определяется поведением. Слова «интерес» и «значимость» являют собой подходящие краткие обозначения, с помощью которых можно описать реальность, состоящую из поведенческих актов и фактических отношений между объектами и субъектами, которые выявляются в этих поведенческих актах. Если Джек любит Джилл, то Джилл имеет значимость любимого объекта для Джека и Джек определенно заинтересован в Джилл. Когда я голоден, еда представляет для меня интерес, а хорошая пища обладает для меня непосредственной значимостью, чего не происходит в другое время. Зубная боль имеет для меня значимость как нечто, от чего нужно избавиться как можно скорее.

Социальная система может быть понята и изучена как система значимостей. Общество состоит из множества индивидов, связанных между собой сетью социальных отношений. Социальные отношения — это отношения между двумя или более лицами, у которых наличествует некоторая гармония индивидуальных интересов — в силу частичного их совпадения, а также в силу их взаимного ограничения и приспособления. Интерес — это всегда интерес индивида. Два индивида могут иметь сходные интересы. Сами по себе сходные интересы еще не создают социальных отношений; две собаки могут быть одинаково заинтересованы в кости, а результатом будет драка. Однако общество может существовать только благодаря определенной мере сходства интересов его членов. Если перевести это на язык значимостей, то первым необходимым условием сушествова-

165

ния общества будет некоторая степень согласия составляющих его индивидов по поводу признаваемых ими значимостей.

Каждое конкретное общество характеризуется определенным набором значимостей, или ценностей, — моральных, эстетических, экономических и т.д. В простом обществе существует большое согласие в оценках между его членами, хотя, конечно, согласие никогда не бывает полным. В сложном современном обществе мы обнаружим гораздо больше несогласия, если возьмем общество в целом, но столкнемся с большой степенью согласия среди членов одной группы или одного класса внутри общества.

Хотя определенная доля согласия по поводу значимых объектов или определенное сходство интересов являются необходимыми условиями социальной системы, социальные отношения предполагают не только это. Они требуют наличия общих интересов и социальных значимостей. Когда два лица или более заинтересованы в одном и том же объекте и знают об этой общности интересов, устанавливаются социальные отношения. Тем самым создается объединение — либо на данный момент, либо на длительный период, — и тогда об объекте общих интересов можно сказать, что он обладает социальной значимостью. Для мужа или жены рождение ребенка, сам ребенок, его благополучие и счастье или его смерть — объекты общего интереса, который связывает их, и, таким образом, это объекты, имеющие социальную значимость для союза двух лиц. Согласно данному определению, тот или иной объект может иметь социальную значимость только для объединения людей. В самом простом из возможных случаев мы имеем дело с триадными отношениями; субъект 1 и субъект 2 одинаково заинтересованы в объекте, и каждый субъект имеет заинтересованность в другом или по крайней мере в определенных видах поведения другого, а конкретно в тех, которые направлены на объект. Во избежание громоздких разглагольствований удобно говорить об объекте как о чем-то имеющем социальную значимость для любого субъекта, вовлеченного в подобные отношения, но следует помнить, что это вольный способ рассуждений.

Вероятно, чтобы избежать неверного понимания, необходимо добавить, что социальная система требует также, чтобы личность являлась объектом интереса для других личностей. В дружеских или любовных отношениях каждый из двух людей обладает значимостью для другого. В некоторых видах групп каждый человек является объектом интереса для всех остальных и любой, таким образом, обладает социальной значимостью для группы в целом. Далее, так

166

как наряду с позитивными есть и негативные значимости, людей может объединять антагонизм по отношению к другим людям. Для стран—членов Антикоминтерновского пакта Коминтерн обладает специфической социальной значимостью.

Среди членов общества мы обнаруживаем определенную степень согласия по поводу ритуальной значимости, которой они наделяют различные объекты. Также мы обнаруживаем, что большая часть этих ритуальных значимостей — социальные значимости, определенные выше. Так, в Австралии для локального тотемического клана тотемические центры, ассоциируемые с ними природные виды, т.е. тотемы, и относящиеся к ним мифы и ритуалы имеют особую социальную значимость; общая заинтересованность в них образует между индивидами прочную и продолжительную связь.

Ритуальные значимости имеются во всех известных обществах и от общества к обществу обнаруживают громадные расхождения. Задача естественных наук об обществах (а таковой я считаю и социальную антропологию) — открыть глубокое, недоступное непосредственному восприятию единообразие, скрывающееся за поверхностными различиями. Это, конечно, в высшей степени сложная задача, реализация которой была начата сэром Дж. Фрэзером и другими и которая еще потребует многолетней работы множества авторов. Конечной целью должно быть, я считаю, нахождение относительно адекватного ответа на вопрос как относятся ритуал и ритуальные значимости к организации человеческого общества"? Я выбрал конкретный подход для данного исследования — подход, который я считаю перспективным: в нескольких обществах, изученных насколько возможно скрупулезно, исследовать отношение ритуальных значимостей ко всем остальным, включая моральные и эстетические ценности. В данной лекции, однако, отражена лишь одна небольшая часть этого исследования. Здесь я стремлюсь заинтересовать вас проблемой соотношения ритуальных значимостей и социальных значимостей.

Один из подходов к исследованию ритуала — изучение целей и мотивов проведения обрядов. Если проанализировать антропологическую литературу, то можно обнаружить, что этот подход принимается учеными очень часто. Он, конечно, далеко не самый неудачный, хотя в наибольшей степени близок обыденному здравому смыслу. Иногда цель обряда очевидна или же мотивы добровольно раскрываются теми, кто практикует этот обряд. Иногда антропологу приходится спрашивать о мотивах, и тогда может случиться так, что разные информаторы сообщают о разных мотивах. То, что по

167

существу представляет собой один и тот же обряд, в двух различных обществах может иметь различные цели и мотивы. Обоснования, которые члены сообщества дают своим обычаям, — это важный фактический материал для антрополога. Однако полагать, что эти люди дают убедительное объяснение обычая, означало бы впасть в прискорбное заблуждение. Но что абсолютно непростительно для антрополога, так это когда он, будучи не в состоянии получить от самих людей такое обоснование их поведения, какое кажется ему удовлетворительным, приписывает этому поведению те или иные цели и устремления, исходя из своих личных представлений о типичных человеческих мотивах. Можно было бы привести много соответствующих примеров из этнографической литературы, но я предпочитаю проиллюстрировать то, что я имею в виду, просто с помощью любопытного жизненного случая.

Житель Квинсленда встретил китайца, который нес на могилу брата миску вареного риса. Австралиец, будучи в игривом настроении, спросил китайца, не полагает ли тот, что его брат придет и съест рис. Китаец ответил: «Нет! Мы угощаем людей рисом в знак дружбы и симпатии. Но, судя по вашим словам, я полагаю, что вы в вашей стране приносите на могилу цветы, веря, что мертвые будут наслаждаться их красотой и сладким ароматом».

Что касается ритуальных избеганий, их мотивы могут варьировать: от весьма неотчетливой идеи, согласно которой некая неудача или невезение — не ясно, что именно, — вероятно, постигнет того, кто нарушит табу, до веры в то, что несоблюдение табу приведет к некому вполне конкретному и нежелательному результату. Так, один австралийский абориген сказал мне, что, если он заговорит с любой женщиной, находящейся с ним в отношениях «мать по браку — сын по браку», его волосы поседеют2.

Очень часто объяснение ритуальным действиям ищут в их целях. Это результат ложного отождествления ритуала с тем, что можно назвать техническими актами. Во всякой технической деятельности адекватная постановка цели любого конкретного действия или се-

2 На случай, если кто-либо решит, что это сверхъестественное наказание за серьезное нарушение правил надлежащего поведения неадекватно, необходимо в нескольких словах дать разъяснение. Седыми волосы становятся в старости, и это обычно ассоциируется с ослаблением сексуальною потенциала. И таким образом, эта преждевременная старость со всеми вытекающими минусами и без обычных преимуществ, которые приходят со старостью, угрожает тому, кто не соблюдает правил избегания. В то же время, если у мужчины седые волосы, то, когда у матери его жены закончился период деторождения, табу снимается и свойственники могут говорить друг с другом, если пожелают.

168

рии действий сама по себе представляет достаточное объяснение. Но ритуальные действия отличаются от технических тем, что во всех случаях содержат некий экспрессивный или символический элемент.

Второй подход к изучению ритуалов заключается, таким образом, не в анализе их целей и мотивов, а в рассмотрении их значения. Я употребляю здесь слова «символ» и «значение» как соответствующие друг другу по смыслу. Что-либо, обладающее значением, является символом, а значение — это нечто, выражаемое с помощью символа.

Но как мы можем раскрыть значение? Оно не лежит на поверхности. В каком-то смысле люди всегда понимают значение символов, но это понимание обычно интуитивно, и они редко могут выразить его словами. Следует ли нам поэтому опускаться до угадывания значений, подобно тому как некоторые антропологи угадывали мотивы и цели? Думаю, что нет. Ведь до тех пор пока мы играем в «угадайку», социальная антропология не может считаться наукой. Существуют, я уверен, методы определения (с известной долей вероятности) значений обрядов и других символических действий.

Есть еще и третий подход к изучению обрядов. Мы можем рассмотреть эффекты, производимые обрядами, — не те эффекты, которые люди, проводящие обряды, предполагают произвести, а те эффекты, которые эти обряды реально производят. Обряд оказывает непосредственное или прямое воздействие на людей, тем или иным образом непосредственно в него вовлеченных. Это воздействие мы можем, за неимением лучшего термина, назвать психологическим эффектом Но имеются также вторичные эффекты, которые обряды оказывают на социальную структуру, т.е. на сеть общественных отношений, связывающих индивидов в организованной совместной жизни. Их мы можем назвать социальными эффектами. Рассмотрев психологические эффекты обрядов, мы, возможно, преуспеем в определении его психологической функции; рассмотрев социальные эффекты, мы сможем раскрыть его социальную функцию. Очевидно, что невозможно обнаружить социальную функцию обряда, не принимая во внимание его обычные или типичные психологические эффекты. Однако возможно обсуждать психологические эффекты, частично или полностью игнорируя более отдаленные социологические эффекты, и это часто делается в науке, которую называют «функциональная антропология».

Давайте предположим, что мы хотим исследовать в австралийских племенах тотемические обряды определенного типа, широко

169

распространенного на континенте. Видимая цель этих обрядов — восстановить или поддержать как утверждают сами туземцы, некоторую часть природных явлений, таких, как те или иные виды животных и растений, дождь, жаркая или холодная погода В том, что касается этих целей, мы должны признать заблуждения туземцев. С нашей точки зрения, в действительности их обряды не производят того эффекта, который они должны производить согласно верованиям. Церемония вызывания дождя, думаем мы, на самом деле не приносит дождь. В нашем понимании такие обряды бесполезны — ведь они не достигают своих целей, так как основаны на ошибочных убеждениях. Но я не думаю, чтобы попытки угадать, какие мыслительные процессы привели к этим заблуждениям, имели хоть какую-нибудь научную ценность.

Однако легко увидеть, что названные обряды символичны, и мы можем, следовательно, проанализировать их значение. Для этого нам придется изучить большое число таких обрядов, и тогда мы обнаружим, что существует определенный комплекс обрядовых идиом (с некоторыми локальными вариациями), распространенных от западного до восточного побережья материка. Поскольку с каждым обрядом ассоциируется определенный миф, постольку нам также придется исследовать значение мифов. В результате мы выясним, что значение любого конкретного мифа становится понятным в свете космологии, комплекса идей и верований, касающихся природы и человеческого общества, — комплекса, который (по крайней мере его наиболее общие черты) сохранился во всех австралийских племенах.

Непосредственные психологические эффекты обрядов в некоторой степени могут быть замечены в процессе наблюдения за их исполнителями и бесед с ними. Видимая цель обрядов, безусловно, содержится в сознании исполнителей, но также в нем содержится и сложный набор космологических представлений, благодаря сопряженности с которыми обряд наполняется смыслом. Разумеется, можно представить, что человек, проводящий обряд, — даже если, .как иногда случается, он проводит его в одиночку — получает некоторое удовлетворение от своих действий, но вообразить, что это происходит просто потому, что он (или она) верит, что способствовал (способствовала) обеспечению себя и соплеменников более обильным запасом пищи, было бы абсолютно неверно. Это удовлетворение от сознания выполненной ритуальной обязанности, мы могли бы даже сказать, религиозного долга. Если попытаться выразить своими словами — судя по личным наблюдениям — чувства туземца, испол-

170

нившего обряд, то можно сказать, что, сделав это, он внес свой небольшой вклад в поддержание общего порядка во вселенной — порядка, взаимосвязанными частями которого являются человек и природа Вносить такой вклад — и привилегия, и долг одновременно. Поэтому полученное удовлетворение придает обряду особую ценность в глазах туземца. Мне известны случаи, когда человек — последний оставшийся в живых из тотемической группы — продолжает один проводить тотемические обряды, и именно это удовлетворение, очевидно, составляет единственный мотив для его действий.

Для того чтобы вскрыть социальную функцию тотемических обрядов, мы должны рассмотреть весь комплекс космологических идей, частным выражением которого служит каждый отдельный обряд. Я считаю возможным показать, что социальная структура австралийского племени весьма специфическим образом связана с этими космологическими идеями и поддержание ее непрерывности требует, чтобы эти идеи продолжали жить благодаря регулярному выражению в мифе и обряде.

Итак, чтобы изучение тотемических обрядов в Австралии было удовлетворительным, оно должно быть основано не только на рассмотрении их видимой цели и психологической функции, а также на анализе мотивов индивидов, исполняющих обряды, но и на раскрытии их значения и их социальной функции.

Бывает, что у обряда нет социальной функции. Примером может служить такое табу, как запрет просыпать соль в нашем обществе. Тем не менее метод изучения обрядов и ритуальных значимостей, который я в течение 30 лет работы находил наиболее перспективным, — это изучение обрядов как выразительных символов ради понимания их социальных функций. Этот метод не нов, новым является лишь его применение к сравнительному изучению множества обществ различных типов. Он использовался китайскими мыслителями при изучении их собственных ритуалов более 20 веков назад.

В VI—V вв. до н.э. в Китае Конфуций и его последователи настаивали на огромной важности правильного исполнения ритуалов, в частности обрядов погребения, оплакивания и жертвоприношения. После Конфуция реформатор Мо Ди проповедовал сочетание альтруизма (любви ко всем людям) и утилитаризма. Он утверждал, что обряды погребения и оплакивания бесполезны, мешают полезной деятельности и должны поэтому быть отменены или сведены к минимуму. В III—II вв. до н.э. конфуцианец Сюнь-цзы и составите-

171

ли «Ли цзи» («Книги обрядов») возражали Мо Ди, указывая на то, что эти обряды — пусть даже они и не имеют утилитарного смысла — тем не менее выполняют очень важную социальную функцию. Вкратце их теория заключается в том, что обряды являют собой упорядоченное (или, как говорится в «Ли цзи», «приукрашенное») выражение чувств, адекватных социальной ситуации. Они служат, таким образом, регуляции и смягчению эмоций. Можно сказать, что участие в обрядах способствует культивированию индивидуальных чувств, от которых зависит социальный порядок.

Рассмотрим значение и социальную функцию крайне простой разновидности ритуалов. На Андаманских о-вах ребенку дается имя, когда он еще находится в утробе матери. Начиная с этого времени и до тех пор, пока не пройдет несколько недель после рождения ребенка, никому не разрешается употреблять личные имена его отца или его матери. К ним можно обращаться, только пользуясь текнонимами*, т.е. словами, описывающими отношения, в которых родители состоят с младенцем. В течение этого периода родители должны воздерживаться от определенных видов пищи, которые в другое время они свободно могут есть.

Я не добился от андаманцев никаких сообщений о целях или причинах такого избегания имени. Если принять, что это символический акт, то какой метод, кроме угадывания, позволит приблизиться к пониманию его смысла? Я полагаю, мы можем начать с общей рабочей гипотезы: если в одном и том же обществе один и тот же символ используется в разных жизненных контекстах или в разных ситуациях, то имеется некоторый общий элемент значения; сравнив между собой различные способы использования символа, мы сможем обнаружить этот общий элемент. Это как раз и есть тот самый метод, который мы применяем при изучении устного разговорного языка, стремясь выяснить значение слов и морфем.

На Андаманах избегают произнесения имени умершего с момента смерти и до окончания оплакивания; не произносится имя человека, оплакивающего мертвого родственника; избегают произносить имя юноши или девушки, проходящих церемонию, которой подвергаются все подростки**; молодоженов не называют по именам, говоря о них или обращаясь к ним в течение короткого периода после свадьбы. Для андаманцев личное имя — символ социальной личности, т.е. позиции, занимаемой индивидом в социальной структуре и общественной жизни. Избегание личного имени есть символическое признание факта, что человек временно не занимает нормального положения в общественной жизни***. Можно добавить, что человек,

172

чье имя временно изъято из употребления, рассматривается как временно обладающий аномальным ритуальным статусом.

Теперь обратимся к правилам избегания определенных видов пищи. Если андаманцев спросить, что произойдет при нарушении такого табу отцом или матерью ребенка, типичным будет ответ: он или она заболеет. Хотя один или два человека из числа моих информаторов считали, что такое нарушение также, вероятно, повлияет и на ребенка Это всего лишь один пример стандартной формулы, которая применяется ко множеству ритуальных запретов. Так, люди, оплакивающие родственников, могут не есть свинину и мясо черепахи — наиболее ценимой мясной пищи — и обосновывать это тем, что в противном случае они заболеют.

Чтобы понять смысл обычая избегания родителями новорожденного определенных видов пищи, мы можем применить тот же метод, что и при изучении обычая избегания имен. Существуют сходные правила для оплакивающих покойника, для женщин в период менструации и для юношей и девушек подросткового возраста. Но убедительности ради мы должны проанализировать роль пищи в андаманском ритуале в целом. Такой анализ уже содержится в моих более ранних сочинениях на эту тему, и к ним мне приходится вас адресовать.

Я бы хотел привлечь ваше внимание к другому аспекту метода, с помощью которого можно проверить нашу гипотезу о значении обрядов. Мы рассмотрим различные случаи, где оба описанных выше обряда выступают как бы в ассоциации — связаны друг с другом и проводятся одновременно. Например, избегание имени человека окружающими сопутствует избеганию им самим определенных видов пищи, что мы обнаруживаем и при оплакивании покойника родственниками, и при ожидании рождения ребенка будущими родителями. Мы должны допустить, что андаманцы видят важное сходство между двумя событиями — рождением и смертью, и поэтому для них эти события имеют сходную ритуальную значимость. Мы не можем быть удовлетворены какой бы то ни было интерпретацией табу, связанных с деторождением, если эта интерпретация параллельно не сопровождается интерпретацией табу, связанных с оплакиванием покойных. Используя предлагаемые мною термины, можно сказать, что у андаманцев родственники недавно скончавшегося человека, равно как мать и отец ребенка ожидаемого или недавно родившегося, пребывают в аномальном ритуальном статусе. Это можно распознать или определить по факту избегания их имен. Считается, что их, вероятно, постигнет какое-то несчастье или про-

173

сто неудача, если они не будут соблюдать ряд предписанных ритуалом ограничений, одно из которых — избегание определенных видов пищи. На Андаманских о-вах опасность в подобных случаях видят в возможности заболеть. То же поверье характерно для полинезийцев в связи с изменением ритуального статуса человека, дотронувшегося до трупа или новорожденного. Надо заметить, что для полинезийцев, так же как и для андаманцев, рождение имеет сходную со смертью ритуальную значимость.

Та интерпретация связанных с деторождением табу, к которой мы приходим, рассматривая их в общем контексте системы ритуальных значимостей андаманцев, столь сложна, что не может быть представлена здесь в полном виде. Однако очевидно, что эти табу в соответствии с обрядовой идиомой андаманцев выражают общую заинтересованность в событии. Родители показывают свою заинтересованность, избегая определенные виды пищи; их друзья показывают ее, избегая личных имен родителей. В силу этих табу ситуация приобретает определенную ритуальную значимость — в том смысле, который придается этому термину в приведенном выше определении.

Есть теория, которая, как может показаться, применима к нашему случаю. Она основана на гипотезе о психологической функции некого класса ритуалов. Теория состоит в следующем. При определенных обстоятельствах человек очень сильно тревожится об исходе того или иного события или о результате тех или иных своих действий. Тревога эта объясняется тем, что исход события или результат действия во многом зависит от условий, которые человек не в силах контролировать с помощью каких-либо технических средств. Поэтому он совершает некий обряд, способствующий — если человек верит, что этот обряд обеспечивает удачу, — его успокоению. Так, летчик берет с собой в полет талисман, который, как он верит, защитит его от несчастного случая, что позволяет ему провести полет уверенно.

Это весьма старинная теория. Она, похоже, содержалась уже в Primusinorbedeosfecittimor* Петрония и Стация. И потом она принимала различные формы — от юмовского объяснения религии вообще до толкования магии тробрианцев Малиновским. С помощью соответствующего подбора иллюстраций она может быть представлена как весьма правдоподобная, поэтому необходимо проверять ее с особой тщательностью и воспринимать со здравым скептицизмом. Ведь всегда существует опасность очутиться в плену правдоподобия теории, которая в конечном счете оказывается ложной.

174

Я думаю, объяснение некоторых обрядов можно не менее правдоподобно представить в виде теории прямо противоположного свойства, а именно: если бы не обряды и связанные с ними верования, индивид не чувствовал бы тревоги, а следовательно, психологический эффект обряда — формирование у индивида чувства незащищенности или опасности. Представляется весьма маловероятным, чтобы андаманец считал опасным есть утятину, свинину или черепашье мясо, если бы не существовало особого комплекса обрядов, видимая цель которых — защитить его от этих опасностей. Можно привести сотни подобных примеров, взятых из разных уголков земного шара.

Итак, если одна из антропологических теорий утверждает, что магия и религия дают человеку уверенность, комфорт и чувство защищенности , то с таким же успехом можно отстаивать и теорию, согласно которой магия и религия приносят человеку тревогу и страхи — то, от чего без религии и магии человек был бы свободен: от страха перед черной магией, перед духами, перед Богом, дьяволом, преисподней.

По сути дела, всеми нашими страхами и тревогами, равно как и нашими надеждами, мы обязаны обществу, в котором живем. И во многом именно в силу общности надежд и страхов, того, что я назвал общей заинтересованностью в событиях и обстоятельствах, люди связаны временными и постоянными связями.

Если вернуться к андаманским табу, сопряженным с деторождением, то предположение, что эти табу есть как бы средство страховки от осложнений, которые могут помешать успешному разрешению от бремени, трудно обосновать. Если будущему отцу не удается соблюсти табу, то, по распространенному у андаманцев поверью, заболеет он сам. Более того, он должен продолжать соблюдать табу и после того, как ребенок благополучно родился. Далее, как мы можем объяснить похожие табу, соблюдаемые человеком, оплакивающим умершего родственника?

Табу, сопровождающие беременность и роды, часто интерпретируются в свете упомянутой мною гипотезы. Отец, испытывающий естественную тревогу в связи с событием, которое он не может контролировать практическими средствами и которое сопряжено с опасностью, «страхуется», соблюдая определенные табу или совершая определенные магические действия. Он может избегать некоторых видов пищи. Он может избегать плести сети или вязать узлы

3 Эта теория была сформулирована Луази, а Малиновский принял ее применительно к магии.

175

или может ходить по дому, развязывая все узлы и открывая все закрытые коробки или запертые ящики.

Я хочу посеять в ваших умах сомнение — если оно еще не возникло — как относительно этой теории в целом, так и относительно этого частного ее приложения. Ни то ни другое не отражает всей правды, и, может быть, в действительности и то и другое вовсе не правда. Скептицизм по поводу правдоподобной, но недоказанной гипотезы чрезвычайно существен в любой науке. Серьезная почва для сомнений имеется хотя бы уже потому, что рассматриваемая теория до сих пор оценивалась в связи с фактами, казалось бы вписывающимися в нее, и не предпринималось попыток — во всяком случае, насколько мне известно — систематического поиска фактов, которые в нее не вписываются. В том, что таких фактов много, меня убедили мои собственные исследования.

Альтернативная гипотеза, которую я хочу представить для рассмотрения, заключается в следующем. В обществе считается, что будущему отцу надлежит чувствовать себя озабоченным или делать вид, что он озабочен. Подходящий символ для выражения такой озабоченности находят в арсенале ритуальных и символических идиом данного общества. Считается, что в этой ситуации мужчина, как правило, должен производить символические или ритуальные действия или соблюдать ритуальное воздержание от определенных действий. Каждое правило, которое надлежит соблюдать, должно быть санкционировано или мотивировано. Моральные и правовые санкции в совокупности составляют силу, которая держит под контролем поведение индивидов, их действия, влияющие на других людей. Следование ритуальным обязанностям и их рационализация обеспечиваются ритуальными санкциями. Простейшую форму ритуальной санкции представляет общепринятая вера в то, что при несоблюдении обрядовых правил возникает вероятность некоего несчастья. Во многих обществах ожидаемая опасность представляется несколько более отчетливо — как опасность заболеть или, в исключительных случаях, умереть. Более специализированные формы ритуальных санкций более конкретно — в соответствии с обстоятельствами проведения или значением ритуала — определяют положительные результаты, на которые следует надеяться, или отрицательные результаты, которых надлежит опасаться.

Эта теория не стремится раскрыть историческое происхождение ритуала; не является она и еще одной попыткой объяснить ритуал в контексте психологии человека; это гипотеза о соотношении ритуала и ритуальных значимостей с самой сутью конституции человеческого общества, т.е. с теми общими инвариантными черта-

176

ми, которые присущи всем обществам — прошлым, настоящим и будущим. Гипотеза эта базируется на признании того факта, что если в животном сообществе за взаимную адаптацию его представителей отвечает инстинкт, то в человеческом обществе она зависит от действенности различного рода символов. Развиваемая мной теория должна для справедливой оценки ее значения быть, таким образом, рассмотрена как звено в общей теории символов и их социальной эффективности.

Согласно этой теории, табу андаманцев, связанные с деторождением, — это символическая стандартизованная форма обязательного признания значимости и важности события для родителей и сообщества в целом. Они, таким образом, служат для фиксации социальной значимости такого рода событий. Сходным образом в другом месте я отстаивал точку зрения, что андаманские табу, связанные с животными и растениями, употребляемыми в пищу, являются средствами придания пище социальной значимости, соответствующей ее важности для социума. Значимость пищи для социума не в том, что она удовлетворяет голод, а в том, что в таком сообществе, как андаманская стоянка или деревня, огромная часть деятельности посвящена добыванию и потреблению пищи и что в процессе этой деятельности с ежедневными проявлениями сплоченности и взаимопомощи постоянно происходят те взаимопересечения интересов, которые объединяют индивидов — мужчин, женщин и детей — в сообщество.

Я полагаю, что эта теория может быть обобщена и, снабдив ее соответствующими модификациями, можно найти способ применить ее к огромному числу табу, имеющихся в различных обществах. С моей теорией можно пойти еще дальше. Я бы выдвинул в качестве здравой рабочей гипотезы предположение, что именно здесь кроется первичная основа всех ритуалов, а следовательно, религии и всех видов магии, как бы их ни дифференцировать. Первичная основа ритуала, если это формулировать, — есть придание ритуальной значимости объектам и ситуациям, которые либо сами являются предметом общего интереса, связывающего между собой членов сообщества, либо символизируют подобные представляющие интерес объекты. Чтобы пояснить, что я имею в виду в последней части предложения, можно дать две иллюстрации. На Андаманских о-вах цикаде придается ритуальная значимость не потому, что она сама по себе имеет какую-то важность для общества, а потому, что она символизирует те сезоны, которые на самом деле важны для социума. В некоторых племенах Восточной Австралии божество Байаме являет собой персонификацию, т.е. символическое представ-

177

ление, моральных законов племени, а Змея-Радуга (австралийский эквивалент китайского дракона) — символ роста и плодородия в природе. Байаме и Змея-Радуга, в свою очередь, символически представляются в виде фигур, выложенных или вылепленных из земли на церемониальных площадках, где проводятся обряды инициации. То огромное почтение, которое австралиец проявляет к образу Байаме или к его имени, есть символический способ фиксации социальной значимости морального закона, и в особенности это относится к тем законам, которые связаны с браком.

В заключение позвольте мне еще раз вернуться к трудам антрополога, которого мы чествуем. Сэр Джеймс Фрэзер в книге «Задача Психеи» и в других своих сочинениях стремился, по его собственным словам, показать, как табу участвует в создании сложной ткани общества.

Таким образом, он явился инициатором такого функционального изучения ритуала, в какое и я пытался внести свой вклад в этой лекции и в других работах. Но произошел сдвиг акцентов. Сэр Джеймс рассматривал табу диких племен как практическое приложение к верованиям, возникшим в процессе ошибочного объяснения сущего. И похоже, он считал, что роль этих верований в создании и поддержании стабильного организованного общества случайна. С моей точки зрения, позитивные и негативные обряды дикарей существовали и продолжают существовать потому, что они — часть механизма, с помощью которого организованное общество поддерживает свое существование, — механизма, служащего, как и эти обряды, для утверждения неких фундаментальных социальных ценностей. Верования, обосновывающие обряды и придающие им своего рода постоянство, есть рационализация символических действий и связанных с ними чувств. То, что сэр Джеймс Фрэзер, видимо, считал случайными результатами магических и религиозных верований, в действительности, я полагаю, составляет их главнейшую функцию и является основополагающей причиной их существования.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   24


написать администратору сайта