Александр Дюма Граф МонтеКристо
![]()
|
Глава 14ИСКУПЛЕНИЕВильфор шел к выходу; все расступались перед ним. Всякое великое горе внушает уважение, и еще не было примера, даже в самые жестокие времена, чтобы в первую минуту люди не посочувствовали человеку, на которого обрушилось непоправимое несчастье. Разъяренная толпа может убить того, кто ей ненавистен; но редко случается, чтобы люди, присутствующие при объявлении смертного приговора, оскорбили несчастного, даже если он совершил преступление. Вильфор прошел сквозь ряды зрителей, стражи, судейских чиновников и удалился, сам вынеся себе обвинительный приговор, но охраняемый своей скорбью. Бывают трагедии, которые люди постигают чувством, но не могут охватить разумом; и тогда величайший поэт — тот, у кого вырвется самый страстный и самый искренний крик. Этот крик заменяет толпе целую повесть, и она права, что довольствуется им, и еще более права, если признает его совершенным, когда в нем звучит истина. Впрочем, трудно было бы описать то состояние оцепенения, в котором Вильфор шел из суда, тот лихорадочный жар, от которого билась каждая ею артерия, напрягался каждый нерв, вздувалась каждая жила и который терзал миллионом терзаний каждую частицу его бренного тела. Только сила привычки помогла Вильфору дотащиться до выхода; он сбросил с себя судейскую тогу не потому, что этого требовали приличия, но потому, что она жгла ему плечи тяжким бременем, как мучительное одеяние Несса. Шатаясь, дошел он до двора Дофина, нашел там свою карету, разбудил кучера, сам открыл дверцу и упал на сиденье, указывая рукой в сторону предместья Сент-Оноре. Лошади тронули. Страшной тяжестью обрушилось на него воздвигнутое им здание его жизни; он был раздавлен этим обвалом; он еще не предвидел последствий, не измерял их; он их только чувствовал; он не думал о букве закона, как думает хладнокровный убийца, толкуя хорошо знакомую ему статью. Бог вошел в его сердце. — Боже! — безотчетно шептали его губы. — Боже! За постигшей его катастрофой он видел только руку божью. Карета ехала быстро. Вильфор, откинувшийся на сиденье, почувствовал, что ему мешает какой то предмет. Он протянул руку; это был веер, забытый г-жой де Вильфор и завалившийся между спинкой и подушками; вид этого веера пробудил в нем воспоминание, и это воспоминание сверкнуло, как молния во мраке ночи. Вильфор вспомнил о жене… Он застонал, как будто в сердце ему вонзилось раскаленное железо. Все время он думал только об одном своем несчастье, и вдруг перед его глазами второе, не менее ужасное. Его жена! Он только что стоял перед нею как неумолимый судья; он приговорил ее к смерти; и она, пораженная ужасом, раздавленная стыдом, убитая раскаянием, которое он пробудил в ней своей незапятнанной добродетелью, — она, несчастная, слабая женщина, беззащитная перед лицом этой неограниченной, высшей власти, быть может, в эту самую минуту готовилась умереть! Уже час прошел с тех пор, как он вынес ей приговор; и в эту минуту она, должно быть, вспоминала все свои преступления, молила бога о пощаде, писала письмо, униженно умоляя своего безупречного судью о прощении, которое она покупала ценою жизни. Вильфор глухо застонал от бешенства и боли и заметался на атласных подушках кареты. — Эта женщина стала преступницей только потому, что прикоснулась ко мне! — воскликнул он. — Я — само преступление! И она заразилась им, как заражаются тифом, холерой, чумой!.. И я караю ее!.. Я осмелился ей сказать: раскайся и умри… я! Нет, нет, она будет жить… она пойдет со мной… Мы скроемся, мы покинем Францию, мы будем скитаться по земле, пока она будет носить нас. Я говорил ей об эшафоте!.. Великий боже! Как я смел произнести это слово! Ведь меня тоже ждет эшафот!.. Мы скроемся… Да, я покаюсь ей во всем; каждый день я буду смиренно повторять ей, что я такой же преступник… Союз тигра и змеи! О жена, достойная своего мужа!.. Она должна жить, ее злодеяние должно померкнуть перед моим! И Вильфор порывисто опустил переднее стекло кареты. — Скорей, скорей! — крикнул он таким голосом, что кучер привскочил на козлах. Испуганные лошади вихрем помчались к дому. — Да, да, — твердил Вильфор, — эта женщина должна жить, она должна раскаяться и воспитать моего сына, моего несчастного мальчика. Он один вместе с этим словно железным стариком пережил гибель моей семьи! Она любила сына; ради него она пошла на преступление. Никогда не следует терять веру в сердце женщины, любящей своего ребенка; она раскается, никто не узнает, что она преступница. Все злодеяния, совершенные в моем доме и о которых уже шепчутся в свете, со временем забудутся, а если и найдутся недоброжелатели, которые о них вспомнят, я возьму вину на себя. Одним, двумя, тремя больше — не все ли равно! Моя жена возьмет все наше золото, а главное — сына, и бежит прочь от этой бездны, куда, кажется, вместе со мною готов низринуться весь мир. Она будет жить, она еще будет счастлива, ибо вся ее любовь принадлежит сыну, а сын останется с ней. Я совершу доброе дело; от этого душе станет легче. И королевский прокурор вздохнул свободнее. Карета остановилась во дворе его дома. Вильфор спрыгнул с подножки на ступени крыльца; он видел, что слуги удивлены его быстрым возвращением. Ничего другого он на их лицах не прочел; никто не заговорил с ним; перед ним, как всегда, расступились, и только. Он прошел мимо комнаты Нуартье и сквозь полуотворенную дверь заметил две неясные тени, но не задумался над тем, кто посетитель его отца; тревога подгоняла его. «Здесь все как было», — подумал он, поднимаясь по маленькой лестнице, которая вела к комнатам его жены и пустой комнате Валентины. Он запер за собой дверь на площадку. — Пусть никто не входит сюда, — сказал он, — я должен говорить с ней без помехи, повиниться перед ней, сказать ей все… Он подошел к двери, взялся за хрустальную ручку; дверь подалась. — Не заперта! — прошептал он. — Это хороший знак! И он вошел в маленькую гостиную, где по вечерам стелили постель для Эдуарда; хотя мальчик и учился в пансионе, он каждый вечер возвращался домой; мать ни за что не хотела разлучаться с ним. Вильфор окинул взглядом комнату. — Никого, — сказал он, — она у себя в спальне. Он бросился к двери. Но эта дверь была заперта. Он остановился, весь дрожа. — Элоиза! — крикнул он. Ему послышалось, что кто-то двинул стулом. — Элоиза! — повторил он. — Кто там? — спросил голос его жены. Ему показалось, что этот голос звучал слабее обычного. — Откройте, откройте, — крикнул Вильфор, — это я! Но, несмотря на повелительный и вместе тревожный тон этого приказания, никто не открыл. Вильфор вышиб дверь ногой. На пороге будуара стояла г-жа де Вильфор с бледным, искаженным лицом и смотрела на мужа пугающе неподвижным взглядом. — Элоиза! — воскликнул он. — Что с вами? Говорите! Она протянула к нему бескровную, цепенеющую руку. — Все исполнено, сударь, — сказала она с глухим хрипом, который словно разрывал ей гортань. — Чего вы еще хотите? И она, как подкошенная, упала на ковер. Вильфор подбежал к ней, схватил ее за руку. Рука эта судорожно сжимала хрустальный флакон с золотой пробкой. Госпожа де Вильфор была мертва. Вильфор, обезумев от ужаса, попятился к двери, не отрывая глаз от трупа. — Эдуард! — вскричал он вдруг. — Где мой сын? — И он бросился из комнаты с воплем: — Эдуард, Эдуард! Этот крик был так страшен, что со всех сторон сбежались слуги. — Мой сын! Где мой сын? — спросил Вильфор. — Уведите его, чтобы он не видел… — Господина Эдуарда нет внизу, сударь, — ответил камердинер. — Он, должно быть, в саду, бегите за ним! — Нет, сударь; госпожа де Вильфор полчаса тому назад позвала его к себе; господин Эдуард пошел к ней и с тех пор не выходи я. Ледяной пот выступил на лбу Вильфора, ноги его подкосились, мысли закружились в мозгу, как расшатанные колесики испорченных часов. — Прошел к ней! — прошептал он. — К ней! И он медленно побрел обратно, вытирая одной рукой лоб, а другой держась за стену. Он должен войти в эту комнату и снова увидеть тело несчастной. Он должен позвать Эдуарда, разбудить эхо этой комнаты, превращенной в гроб; заговорить здесь — значило осквернить безмолвие могилы. Вильфор почувствовал, что язык не повинуется ему. — Эдуард! Эдуард! — пролепетал он. Никакого ответа; где же мальчик, который, как сказали слуги, прошел к матери и не вышел от нее? Вильфор сделал еще шаг вперед. Труп г-жи де Вильфор лежал перед дверью в будуар, где только и мог быть сын; труп словно сторожил порог, в открытых, остановившихся глазах, на мертвых губах застыла загадочная усмешка. За приподнятой портьерой виднелась ножка рояля и угол дивана, обитого голубым атласом. Вильфор сделал еще несколько шагов вперед и на диване увидел своего сына. Ребенок, вероятно, заснул. Несчастного охватила невыразимая радость; луч света озарил ад, где он корчился в нестерпимой муке. Он перешагнет через труп, войдет в комнату, возьмет ребенка на руки и бежит с ним, далеко, далеко. Это был уже не прежний Вильфор, который в своем утонченном лицемерии являл образец цивилизованного человека; это был смертельно раненный тигр, который ломает зубы, в последний раз сжимая страшную пасть. Он боялся уже не предрассудков, а призраков. Он отступил на шаг и перепрыгнул через труп, словно это был пылающий костер. Он схватил сына на руки, прижал к груди, тряс его, звал по имени; мальчик не отвечал. Вильфор прильнул жадными губами к его лицу, лицо было холодное и мертвенно-бледное; он ощупал окоченевшее тело ребенка, приложил руку к его сердцу: сердце не билось. Ребенок был мертв. Вчетверо сложенная бумажка упала на ковер. Вильфор, как громом пораженный, опустился на колени; ребенок выскользнул из его безжизненных рук и покатился к матери. Вильфор поднял листок, узнал руку своей жены и жадно пробежал его. Вот что он прочел: «Вы знаете, что я была хорошей матерью: ради своего сына я стала преступницей. Хорошая мать не расстается со своим сыном!» Вильфор не верил своим глазам, Вильфор не верил своему рассудку. Он подполз к телу Эдуарда и еще раз осмотрел его с тем вниманием, с каким львица разглядывает своего мертвого львенка. Из его груди вырвался душераздирающий крик. — Бог! — простонал он. — Опять бог! Вид обеих жертв ужасал его, он чувствовал, что задыхается в одиночестве, в этой пустоте, заполненной двумя трупами. Еще недавно его поддерживала ярость, этот великий дар сильных людей, его поддерживало отчаяние, последняя доблесть погибающих, побуждавшая Титанов брать приступом небо, Аякса — грозить кулаками богам. Голова Вильфора склонилась под непосильным бременем; он поднялся с колен, провел дрожащей рукой по слипшимся от пота волосам; он, никогда не знавший жалости, в изнеможении побрел к своему престарелому отцу, чтобы хоть кому-то поведать свое горе, перед кем-то излить свою муку. Он спустился по знакомой нам лестнице и вошел к Нуартье. Когда Вильфор вошел, Нуартье со всем вниманием и дружелюбием, какое только мог выразить его взгляд, слушал аббата Бузони, спокойного и хладнокровного, как всегда. Вильфор, увидав аббата, поднес руку ко лбу. Прошлое нахлынуло на него, словно грозная волна, которая вздымает больше пены, чем другие. Он вспомнил, как он был у аббата через два дня после обеда в Отейле и как аббат явился к нему в день смерти Валентины. — Вы здесь, сударь! — сказал он. — Вы всегда приходите вместе со смертью? Бузони выпрямился, увидав искаженное лицо Вильфора, его исступленный взгляд, он понял, что скандал в зале суда уже разразился; о дальнейшем он не знал. — Я приходил молиться у тела вашей дочери, — отвечал Бузони. — А сегодня зачем вы пришли? — Я пришел сказать вам, что вы заплатили мне свой долг сполна. Отныне я буду молить бога, чтобы он удовольствовался этим, как и я. — Боже мой, — воскликнул Вильфор, отступая на шаг, — этот голос… вы не аббат Бузони! — Нет. Аббат сорвал с себя парик с тонзурой, тряхнул головой, и длинные черные волосы рассыпались по плечам, обрамляя его мужественное лицо. — Граф Монте-Кристо! — воскликнул ошеломленный Вильфор. — И даже не он, господин королевский прокурор, вспомните, поройтесь в своей памяти. — Этот голос! Где я его слышал? — Вы его слышали в Марселе, двадцать три года тому назад, в день вашего обручения с Рене де Сен-Меран. Поищите в своих папках с делами. — Вы не Бузони? Вы не Монте-Кристо? Боже мой, так это вы мой враг тайный, неумолимый, смертельный! Я причинил вам какое-то зло в Марселе, горе мне! — Да, ты угадал, — сказал граф, скрестив руки на груди. — Вспомни, вспомни! — Но что же я тебе сделал? — воскликнул Вильфор, чьи мысли заметались на том пороге, где разум и безумие сливаются в тумане, который уже не сон, но еще не пробуждение. — Что я тебе сделал? Говори! — Ты осудил меня на чудовищную, медленную смерть, ты убил моего отца, ты вместе со свободой отнял у меня любовь и вместе с любовью счастье! — Да кто же ты? Кто? — Я призрак несчастного, которого ты похоронил в темнице замка Иф. Когда этот призрак вышел из могилы, бог скрыл его под маской графа Монте-Кристо и осыпал его алмазами и золотом, чтобы доныне ты не узнал его. — Я узнаю тебя, узнаю! — произнес королевский прокурор. — Ты… — Я Эдмон Дантес! — Ты Эдмон Дантес! — вскричал королевский прокурор, хватая графа за руку. — Так идем! И он повлек его к лестнице; удивленный Монте-Кристо последовал за ним, не зная, куда его ведет королевский прокурор, и предчувствуя повое несчастье. — Смотри, Эдмон Дантес! — сказал Вильфор, указывая графу на трупы жены и сына. — Смотри! Ты доволен?.. Монте-Кристо побледнел, как смерть; он понял, что в своем мщении преступил границы; он понял, что теперь он уже не смеет сказать: — Бог за меня и со мною. Ужас оледенил его душу; он бросился к ребенку, приподнял ему веки, пощупал пульс и, схватив его на руки, выбежал с ним в комнату Валентины и запер за собой дверь. — Мой сын! — закричал Вильфор. — Он похитил тело моего сына! Горе, проклятие, смерть тебе! И он хотел ринуться за Монте-Кристо, но как во сне его ноги словно вросли в пол, глаза его едва не вышли из орбит, скрюченные пальцы все глубже впивались в грудь, пока из-под ногтей не брызнула кровь, жилы на висках вздулись, череп готов был разорваться под напором клокочущих мыслей, и море пламени затопило мозг. Это оцепенение длилось несколько минут, и, наконец, непроглядный мрак безумия поглотил Вильфора. Он вскрикнул, дико захохотал и бросился вниз по лестнице. Четверть часа спустя дверь комнаты Валентины отворилась, и на пороге появился граф Монте-Кристо. Он был бледен, взор его померк, грудь тяжело дышала; черты его всегда спокойного благородного лица были искажены страданием. Он держал в руках ребенка, которого уже ничто не могло вернуть к жизни. Монте-Кристо стал на одно колено, благоговейно опустил ребенка на ковер подле матери и положил его голову к ней на грудь. Потом он встал, вышел из комнаты и, встретив на лестнице одного из слуг, спросил: — Где господин Вильфор? Слуга молча указал рукой на сад. Монте-Кристо спустился с крыльца, пошел в указанном направлении и среди столпившихся слуг увидел Вильфора, который, с заступом в руках, ожесточенно рыл землю. — Нет, не здесь, — говорил он, — нет, не здесь. И рыл дальше. Монте-Кристо подошел к нему и едва слышно, почти смиренно произнес: — Вы потеряли сына, сударь, но у вас осталась… Вильфор, не слушая, перебил его. — Я его найду, — сказал он, — не говорите мне, что его здесь нет, я его найду, хоть бы мне пришлось искать его до Страшного суда. Монте-Кристо отшатнулся. — Он сошел с ума! — сказал он. И, словно страшась, что на него обрушатся стены этого проклятого дома, он выбежал на улицу, впервые усомнившись — имел ли он право поступить так, как поступил. — Довольно, довольно, — сказал он, — пощадим последнего! Придя домой, Монте-Кристо застал у себя Морреля; он бродил по комнатам, как безмолвный призрак, который ждет назначенного ему богом часа, чтобы вернуться в свою могилу. — Приготовьтесь, Максимилиан, — сказал ему с улыбкой Монте-Кристо, завтра мы покидаем Париж. — Разве вам здесь больше нечего делать? — спросил Моррель. — Нечего, — отвечал Монте-Кристо, — боюсь, что я и так сделал слишком много. |