Александр Дюма Граф МонтеКристо
![]()
|
Глава 17ПЕППИНОВ то самое время, как пароход графа исчезал за мысом Моржион, путешественник, ехавший на почтовых по дороге из Флоренции в Рим, только что оставил позади маленький городок Аквапендепте. Он ехал так быстро, как только можно было, не вызывая подозрений. Он был в сюртуке или, вернее, в пальто, чрезвычайно от дороги потрепавшемся, но на котором красовалась еще совсем свежая ленточка Почетного легиона; такая же ленточка была продета и в петлицу его костюма. Не только по этому признаку, но и по тому, как он произносил слова, когда обращался к кучеру, этот человек, несомненно, был француз. Доказательством того, что он родился в стране универсального языка, служило еще и то, что по-итальянски он знал только принятые в музыке слова, которые, как «goddam» Фигаро, могут заменить собой все тонкости любого языка. — Allegro! — говорил он кучеру при каждом подъеме. — Moderate! — твердил он при каждом спуске. А только одному богу известно, сколько подъемов и спусков на пути из Флоренции в Рим, если ехать через Аквапепденте! Кстати сказать, эти два слова немало смешили тех, к кому он обращался. Перед лицом Вечною юрода, то есть доехав до Сторты, откуда уже виден Рим, путешественник не испытал того чувства восторженною любопытства, что заставляет каждого чужестранца привстать в экипаже, чтобы увидеть знаменитый купол святого Петра, который видишь прежде всего, подъезжая к Риму. Нет, он только вынул из кармана бумажник, а из бумажника сложенный вчетверо листок, который он с почтительной осторожностью развернул и затем снова сложил, сказав всего-навсего: — Отлично, она здесь. Экипаж миновал ворота дель Пололо, свернул налево и остановился у гостиницы «Лондон». Маэстро Пастрини, наш старый знакомый, встретил путешественника на пороге, с шляпой в руке. Путешественник вышел из экипажа, заказал хороший обед и спросил адрес банкирского дома Томсон и Френч, который немедленно был ему указан, так как это был один из самых известных банкирских домов Рима. Он помещался на Банковской улице, недалеко от собора св. Петра. В Риме, как и всюду, прибытие почтовой кареты привлекает всеобщее внимание. Несколько юных потомков Мария и Гракхов, босоногие, с продранными локтями, но подбоченясь одной рукой и живописно закинув другую за голову, рассматривали путешественника, карету и лошадей; к этим уличным мальчишкам, юным гражданам Вечного города, присоединилось с полсотни зевак, верноподданных его святейшества, из тех, которые от нечего делать плюют с моста св. Ангела в Тибр, любуясь на расходящиеся по воде круги, — когда в Тибре есть вода. А так как римские уличные мальчишки и зеваки, более в этом отношении счастливые, чем парижские, понимают все языки и в особенности французский, то они слышали, как путешественник спросил себе номер, заказал обед и, наконец, осведомился об адресе банкирского дома Томсон и Френч. Поэтому, когда приезжий вышел из гостиницы в сопровождении неизбежного чичероне, от кучки любопытных отделился человек и, не замеченный путешественником, а также, по-видимому, и его проводником, пошел за ним на некотором расстоянии, выслеживая его с такой ловкостью, которая сделала бы честь парижскому сыщику. Француз так спешил посетить банкирский дом Томсон и Френч, что не захотел ждать, пока заложат лошадей, и экипаж должен был догнать его по дороге или ожидать у дверей банка. По дороге экипаж его не нагнал. Француз вошел в банк; проводник остался ждать в передней, где сразу же вступил в разговор с несколькими лицами без определенных занятий или, вернее, занимающимися чем попало, которые в Риме всегда слоняются возле банков, церквей, развалин, музеев и театров. Одновременно с французом вошел и тот человек, который отделился от кучки любопытных; француз позвонил у дверей конторы и прошел в первую комнату; его тень последовала за ним. — Могу я видеть господ Томсон и Френч? — спросил приезжий. По знаку конторщика, важно восседавшего в первой комнате, подошел служитель. — Как прикажете доложить? — спросил он, собираясь показать чужестранцу дорогу. — Барон Данглар, — отвечал путешественник. — Пожалуйте. Открылась дверь; служитель и барон исчезли за ней. Человек, вошедший вслед за Дангларом, сел на скамейку для ожидающих. Минут пять конторщик продолжал писать; в продолжение этих пяти минут сидевший на скамейке человек хранил глубокое молчание и полную неподвижность. Наконец конторщик перестал скрипеть пером; он поднял голову, внимательно посмотрел кругом и, удостоверившись, что они одни, сказал: — А-а, это ты, Пеппино? — Да! — лаконически ответил тот. — Ты почуял, что этот толстяк чего-нибудь стоит? — На этот раз нашей заслуги тут нет, нас предупредили. — Так ты знаешь, зачем он сюда явился? — Еще бы! Он явился за деньгами; остается узнать, какова сумма. — Сейчас узнаешь, дружок. — Отлично; только уж, пожалуйста, не врать, как прошлый раз! — Ты это про что? Про англичанина, который на днях получил три тысячи скудо? — Нет, при нем в самом деле оказались три тысячи скудо, мы их нашли. Я говорю о том русском князе. — А что? — А то! Ты сказал нам про тридцать тысяч ливров, а мы нашли только двадцать две. — Видно, плохо искали. — Его обыскивал сам Луиджи Вампа. — Значит, он либо заплатил долги… — Русский? — …либо истратил эти деньги. — Ну, может быть. — Не может быть, а наверно; но дай я схожу на мой наблюдательный пункт, а то француз покончит дело, и я не узнаю точную сумму. Пеппино кивнул головой и, вынув из кармана чеши, принялся бормотать молитвы, а кои терщик прошел в ту же дверь, за которой исчезли служитель и барон. Не прошло и десяти минут, как конторщик вернулся сияющий. — Ну, что? — спросил его Пеппино. — Alerte! alerte!60— сказал конторщик. — Сумма-то кругленькая! — Миллионов пять, шесть. — Да; так ты знал? — По расписке его сиятельства графа Монте-Кристо? — Ты разве знаешь графа? — И с кредитом на Рим, Венецию и Вену? — Верно! — воскликнул конторщик, — откуда ты все это знаешь? — Я ведь сказал тебе, что нас заранее предупредили. — Зачем же ты спрашивал меня? — Чтобы увериться, что это тот самый человек. — Это он и есть… Пять миллионов. Недурно, Пеппино? — Да. — У нас с тобой никогда столько не будет! — Как-никак, — философски заметил Пеппино, — кое-что перепадет и нам. — Тише! Он идет. Конторщик снова взялся за перо, а Пеппино за четки; и когда дверь отворилась, один писал, а другой молился. Показался сияющий Данглар и банкир, который проводил его до дверей. Вслед за Дангларом спустился по лестнице и Пеппино. Как было условленно, у дверей банкирского дома Томсон и Френч ждала карета. Чичероне — личность весьма услужливая — распахнул дверцу. Данглар вскочил в экипаж с легкостью двадцатилетнего гоноши. Чичероно захлопнул дверцу и сел на козлы рядом с кучером. Пеппино поместился на запятках. — Вашему сиятельству угодно осмотреть собор святого Петра? — осведомился чичероне. — Для чего? — спросил барон. — Да чтобы посмотреть. — Я приехал в Рим не для того, чтобы смотреть, — отвечал Данглар; затем прибавил про себя, со своей алчной улыбкой: — Я приехал получить. И он ощупал свой бумажник, в который он только что положил аккредитив. — В таком случае ваше сиятельство направляется… — В гостиницу. — В отель Пастрняи, — сказал кучеру чичероне. И карета понеслась с быстротой собственного выезда. Десять минут спустя барон уже был у себя в номере, а Пеппино уселся на скамью у входа в гостиницу, предварительно шепнув несколько слов одному из упомянутых нами потомков Мария и Гракхов; потомок стремглав понесся по дороге в Капитолий. Данглар был утомлен, доволен и хотел спать. Он лег в постель, засунул бумажник под подушку и уснул. Пеппино спешить было покуда; он сыграл с носильщиками в «морра», проиграл три скудо и, чтобы утешиться, выпил бутыль орвпетского вина. Па другое утро Данглар проснулся поздно, хоть накануне и лег рано; уже шесть ночей он спал очень плохо, если даже ему и удавалось заснуть. Он плотно позавтракал и, равнодушный, как он и сам сказал, к красотам Вечного города, потребовал, чтобы ему в полдень подали почтовых лошадей. Но Данглар не принял в расчет придирчивости полицейских и лепи станционного смотрителя. Лошадей подали только в два часа пополудни, а чичероне доставил визированный паспорт только в три. Все эти сборы привлекли к дверям маэстро Пастрини изрядное количество зевак. Не было также недостатка и в потомках Мифня и Гракхов. Барон победоносно проследовал сквозь толпу зрителей, кричавших его «сиятельством» в надежде получить на чай. Ввиду того что Данглар, человек, как известно, весьма демократических взглядов, всегда до сих пор довольствовался титулом барона и никогда еще не слышал, чтобы его называли сиятельством, был этим очень польщен и роздал десяток серебряных монет всему этому сброду, которому за второй десяток величать его «высочеством». — По какой дороге мы поедем? — спросил по-итальянски кучер. — На Анкону, — ответил барон. Пастрини перевел и вопрос и ответ, и лошади помчались галопом. Данглар намеревался заехать в Венецию и взять там часть своих денег, затем проехать из Венеции в Вену и там получить остальное. Он хотел обосноваться в этом городе, который ему хвалили как город веселья. Не успел он проехать и трех лье по римской равнине, как начало смеркаться; Данглар не предполагал, что он выедет в такой поздний час, иначе бы он остался; он осведомился у кучера, далеко ли до ближайшего города. — Non capisco!61— ответил кучер. Данглар кивнул головой, что должно было означать: отлично! И карета покатила дальше. «На первой станции я остановлюсь», — сказал себе Данглар. Данглара еще не покинуло вчерашнее хорошее расположение духа, к тому же он отлично выспался. Он развалился на мягких подушках превосходной, с двойными рессорами, английской кареты; его мчала пара добрых коней; он знал, что до ближайшей станции семь лье. Чем запять свои мысли банкиру, который только что весьма удачно обанкротился? Минут десять Данглар размышлял об оставшейся в Париже жене, еще минут десять о дочери, странствующей по свету в обществе мадемуазель д'Армильи; затем он посвятил десять минут своим кредиторам и планам, как лучше употребить их деньги; наконец, за отсутствием каких-либо других мыслей, закрыл глаза и заснул. Впрочем, иногда, разбуженный особенно сильным толчком, Данглар на минуту открывал глаза; каждый раз он убеждался, что мчится все с той же быстротой по римской равнине, усеянной развалинами акведуков, которые кажутся гранитными великанами, окаменевшими на бегу. Но ночь была холодная, темная, дождливая, и было гораздо приятнее дремать в углу кареты, чем высовывать голову в окно и спрашивать, скоро ли они приедут, у кучера, который только и умел отвечать, что: «Non capisco!» И Данглар снова засыпал, говоря себе, что он всегда успеет проснуться, когда доедет до почтовой станции. Карета остановилась; Данглар решил, что он, наконец, достиг желанной цели. Он открыл глаза и посмотрел в оконное стекло, предполагая, что приехал в какой-нибудь город или, по меньшей мере, деревню; по он увидел только одинокую хибарку и трех-четырех человек, бродивших около нее, как тени. Данглар ожидал, что доставивший его на эту станцию кучер подойдет и спросит следуемую ему плату; он думал воспользоваться сменой кучеров, чтобы расспросить нового; но лошадей перепрягли, а за платой никто не явился. Очень удивленный Данглар открыл дверцу; но чья-то сильная рука тут же ее захлопнула, карета покатила дальше. Ошеломленный банкир окончательно проснулся. — Эй! — крикнул он кучеру: — Эй! Mio caro62. Эти слова Данглар помнил с тех времен, когда его дочь распевала дуэты с князем Кавальканти. Но mio саrо ничего не ответил. Тогда Данглар опустил окно. — Эй, приятель! Куда это мы едем? — сказал он, высовываясь. — Dentro la testa! — крикнул строгий и властный голос. Данглар понял, что Dentro la testa означает: убери голову. Как мы видим, он делал быстрые успехи в итальянском языке. Он повиновался, хоть и не без некоторого беспокойства; это беспокойство возрастало с минуты на минуту, и в скором времени в его мозгу вместо той пустоты, которую мы отметили в начале его путешествия и следствием которой явилась его дремота, зашевелилось множество мыслей, как нельзя более способных обострить внимание путника, а тем более путника в положении Данглара. В окружающем мраке глаза его приобрели ту зоркость, которая обычно сопровождает первые минуты сильных душевных волнений и которая от напряжения впоследствии притупляется. Раньше чем испугаться, человек видит ясно; от испуга у него в глазах двоится, а после испуга мутится. Данглар увидел, что у правой дверцы скачет человек, закутанный в плащ. «Должно быть, жандарм, — сказал он себе. — Неужели французская полиция сообщила обо мне по телеграфу папским властям?» Он решил положить конец неизвестности. — Куда вы меня везете? — спросил он. — Dentio la testa! — угрожающе повторил тот же голос. Данглар обернулся к левому окну. И у левого окна скакал верховой. — Я попался, — вздрогнув, пробормотал Данглар. И он откинулся в глубь кареты, по уже не для тою, чтобы вздремнуть, а чтобы собраться с мыслями. Немного погодя взошла луна. Из глубины кареты Данглар бросил взгляд на равнину и снова увидел те огромные акведуки, каменные призраки, которые он уже заметил раньше; по только теперь они были ужо по с правой стороны, а с левой. Он понял, что карета повернула и что его везут обратно в Рим. — Я погиб! — прошептал он. — Они добились моей выдачи. Карета продолжала нестись с ужасающей скоростью. Прошел томительный час, каждый новый призрак на ею пути с несомненностью подтверждал беглецу, что его везут обратно. Наконец он увидел какую-то темную громаду, и ему показалось, что карета налетит на нее. Но лошади повернули и поехали вдоль этой темной громады; то была стена укреплений, опоясывающих Рим. — Что такое? — пробормотал Данглар, — мы не въезжаем в город; значит, это по полиция арестовала меня. Боже милостивый! Неужели… Волосы зашевелились у него на голове. Он вспомнил рассказы о римских разбойниках, которым не верили в Париже; вспомнил, как Альбер де Морсер развлекал ими г-жу Данглар и Эжени в те времена, когда он должен был стать зятем одной из них и мужем другой. — Неужели грабители! — пробормотал он. Вдруг колеса застучали по чему-то более твердому, чем песчаная дорога. Данглар собрался с духом и выглянул: его память, полная подробностей, которые описывал Альбер, подсказала ему, что он находится на Апписвой дороге. Налево, в низине, виднелась круглая выемка. Это был цирк Каракаллы. По приказанию человека, скакавшего справа, карета остановилась. В то же время с левой стороны открылась дверца. — Scendi!63— приказал чей-то голос. Данглар немедленно вышел из экипажа; он еще не мог говорить по-итальянски, но уже понимал все. Барон, ни жив ни мертв, оглянулся по сторонам. Его окружали четыре человека, не считая кучера. — Die qua64, — сказал один из этих четырех, спускаясь по тропинке, которая вела в сторону от Аппиевой дороги, среди неровных бугров римской равнины. Данглар беспрекословно последовал за своим вожатым и, даже не оборачиваясь, чувствовал, что остальные трое идут за ним по пятам. Однако ему показалось, что эти люди, подобно занимающим посты часовым, останавливаются, один за другим, через равные промежутки. Пройдя таким образом минут десять, в продолжение которых он не обменялся ни единым словом со своим вожатым, Данглар очутился между небольшим холмиком и зарослью высокой травы; три безмолвно стоящих человека образовали треугольник, в центре которого находился он сам. Он хотел заговорить, но язык не слушался его. — Avanti!65— сказал тот же резкий и повелительный голос. На этот раз Данглар понял превосходно; ибо слово было подкреплено делом: шедший сзади него человек так сильно его толкнул, что он налетел на провожатого. Этим провожатым был наш друг Пеппино, который двинулся сквозь высокую траву по такой извилистой тропинке, что только куницы да ящерицы могли бы счесть ее проторенной дорогой. Пеппино остановился перед невысокой скалой, поросшей густым кустарником; в расщелину этой скалы он скользнул в точности так же, как в феериях проваливаются в люки чертенята. Голос и жест человека, шедшего по пятам Данглара, вынудили банкира последовать этому примеру. Сомнений больше не было: парижский банкрот попал в руки римских разбойников. Данглар повиновался, как человек, не имеющий выбора и от страха ставший отважным. Невзирая на свое брюшко, плохо приспособленное для того, чтобы пролезать в расщелипы скал, ал протиснулся вслед за Пеппино, зажмурив глаза, съехал на спине вниз и стал на ноги. Коснувшись земли, открыл глаза. Ход был широкий, по совершенно темный. Пеппино, уже не скрывавшийся теперь, когда он был у себя дома, высек огонь и зажег факел. Вслед за Дангларом спустились еще два человека, образовав арьергард, и, подталкивая его, если ему случалось остановиться, привели его по отлогому ходу к мрачному перекрестку. Белые стены, с высеченными в них ярусами гробниц, словно глядели черными, бездонными провалами глаз, подобных глазницам черепа. Стоявший здесь часовой взял карабин наперевес. — Кто идет? — спросил он. — Свой, свой! — сказал Пеппино. — Где атаман? — Там, — ответил часовой, показывая через плечо на высеченную в скало залу, свет из которой проникал в коридор сквозь широкие сводчатые отверстия. — Славная добыча, атаман, — сказал по-итальянски Пеппино. И, схватив Данглара за шиворот, он подвел его к отверстию вроде двери, через которое проходили в залу, служившую, очевидно, жилищем атамана. — Это тот самый человек? — спросил атаман, погруженный в чтение жизнеописания Александра, составленное Плутархом. — Тот самый, атаман. — Отлично; покажи мне его. Исполняя это невежливое приказание, Пеппино так стремительно поднес факел к лицу Данглара, что тот отшатнулся, опасаясь, как бы огонь не опалил ему брови. Отвратительный страх искажал черты этого смертельно бледного лица. — Он устал, — сказал атаман, — укажите ему постель. — Эта постель, наверно, просто гроб, высеченный в скале, — прошептал Данглар, сон, который ждет меня, — это смерть от одного из кинжалов, что блестят там в темноте. В самом деле, в глубине огромной залы приподнимались со своих подстилок из сухих трав и волчьих шкур товарищи человека, которого Альбер де Морсер застал за чтением «Записок Цезаря», а Данглар — за жизнеописанием Александра. Банкир глухо застонал и последовал за своим проводником; он не пытался ни кричать, ни молить о пощаде. У него больше не было ни сил, ни воли, ни желаний, ни чувств; он шел потому, что его заставляли идти. Он споткнулся о ступеньку, понял, что перед ним лестница, инстинктивно нагнулся, чтобы не удариться лбом, и очутился в какой-то келье, высеченной прямо в скале. Келья была чистая и притом сухая, хоть она и находилась глубоко под землей. В одном углу была постлана постель из сухих трав, покрытых козьими шкурами. Данглар, увидев это ложе, почел его за лучезарный символ спасения. — Слава тебе господи! — прошептал он. — Это в самом деле постель. Второй раз в течение часа он призывал имя божие, чего с ним не случалось уже лет десять. — Ессо66, — сказал проводник. И, втолкнув Данглара в келью, он закрыл за ним дверь. Заскрипел засов; Данглар был в плену. Впрочем, и не будь засова, надо было быть святым Петром и. иметь провожатым ангела господня, чтобы проскользнуть мимо гарнизона, занимавшего катакомбы Сан-Себастьяно и расположившегося вокруг своего предводителя, в котором читатели, несомненно, уже узнали знаменитого Луиджи Вампа. Данглар также узнал этого разбойника, в существование которого он отказывался верить, когда Альбер пытался познакомить с ним парижан. Он узнал не только его, но также и келью, в которой был заключен Морсер и которая, по всей вероятности, предназначалась для иностранных гостей. Эти воспоминания вернули Данглару спокойствие. Если разбойники не убили его сразу, значит, они вообще не намерены его убивать. Его захватили, чтобы ограбить, а так как при нем всего несколько золотых, то за него потребуют выкуп. Он вспомнил, что Морсера оценили приблизительно в четыре тысячи экю; а поскольку он считал, что обладает гораздо более внушительной внешностью, чем Морсер, то мысленно решил, что за него потребуют выкуп в восемь тысяч экю. Восемь тысяч экю составляет сорок восемь тысяч ливров. А у него около пяти миллионов пятидесяти тысяч франков. С такими деньгами можно выпутаться из любого положения. Итак, почти не сомневаясь, что он выпутается, ибо еще не было примера, чтобы за человека требовали выкуп в пять миллионов пятьдесят тысяч франков, Данглар растянулся на своей постели и, поворочавшись с боку на бок, заснул со спокойствием героя, чье жизнеописание изучал Луиджи Вампа. |