Философия. Книга Философия Напечатано Отабоев Бобур Мирзокулович Дата Понедельник, 21 Февраль 2022, 12 09 Оглавление
![]()
|
соборности, лежащий, по их мнению, в основе православной веры и всей русской жизни. Соборность они определяли как «единство во множестве», как «хоровое начало», сочетающее ценность личного и общего, добровольный союз людей для совместного действия. Неразрывное единство веры и разума, мысли и чувства, единичного и всеобщего, христианства и светской культуры – таков высший идеал славянофилов. Говоря о православии, как соборной религии, они имели в виду не казенную церковь, ставшую после реформ Петра I всего лишь частью государственной машины, но – живое единство верующих. «Церковь знает братство, – по словам А.С. Хомякова – но не знает подданства… В делах веры принужденное единство есть ложь, а принужденное послушание есть смерть». По мнению славянофилов, в католицизме единство доминирует над свободой личности, в протестантизме свобода – над единством, и лишь православие представляет собой синтез единства и свободы, то есть основано на соборности. Таким образом, церковь не есть внешний авторитет, но есть выражение внутренней истины, принимаемой человеком свободно и осознанно. Свое социально-экономическое воплощение соборность, по мнению славянофилов, нашла в русской общине, в которой люди коллективно («всем миром») решают вопросы совместной жизни и труда. В то время, как на Западе община давно погибла и восторжествовал дух конкуренции и эгоизма, в России общинность является, по мнению славянофилов, залогом ее великого будущего. Идеализируя Древнюю Русь, славянофилы вместе с тем ясно видели пороки современной им Российской Империи. Хомякову принадлежат знаменитые поэтические строки о России, исполненные, пожалуй, не меньшей горечи и боли, чем «Философическое письмо» Чаадаева: В судах полна неправдой черной, И игом рабства клеймена, Безбожной лести, лжи тлетворной И лени мертвой и позорной И всякой мерзости полна! Спасение России славянофилы видели в ликвидации крепостного права, в освобождении церкви из-под ига государства, в уничтожении «немецкой» бюрократии, в развитии самоуправления и возвращении к общинным началам русской жизни. Отрицая капитализм, парламентаризм, конституционализм, как «западные» выдумки, славянофилы стремились вернуться к (во многом выдуманной ими же) эпохе XVII века, - времени допетровской Руси. Славянофилам противостояла – в московских салонах и на страницах изданий – другая группа мыслителей (в основном состоявшая из ученых и профессоров – историков, юристов и т.д.), получившая название «западников». Наиболее ярким представителем этой группы был Т.Н.Грановский. Западники были убеждены в общности исторического пути всех народов и считали, что Россия должна двигаться по пути Европы, преодолевая свою отсталость. По их мнению, подлинная история России началась лишь с эпохи Петра I, направившего страну на путь европейского просвещения. «Запад» ассоциировался для этих мыслителей с понятиями «прогресс, гуманность, свобода» – со всем тем, чего так не хватало в России. В отличие от славянофилов и Чаадаева, западники мыслили секуляризированно, в рамках светской культуры, исходили из идеалов космополитизма (от греч. космос – мир + политэс – гражданин, т.е. гражданин мира) и абсолютной автономии (независимости) личности. При всех очевидных различиях, противоположность между воззрениями западников и славянофилов не стоит считать абсолютной. Примыкавший в те годы к западникам А.И.Герцен подчеркивал: «наше сердце билось одно, но головы, как у двуликого Януса, смотрели в разные стороны» (Янус – римский бог входа и выхода, изображался с двумя смотрящими в разные стороны лицами). Западники по-своему любили Россию, хотя и ненавидели ее недостатки, а славянофилы с большим уважением относились к Западу (так, Хомяков называл Европу «страной святых чудес») и лишь подчеркивали самобытность русской, православной культуры, способной, однако, воспринять и лучшие начала европейской цивилизации. Славянофилы – люди, более всех несогласные с Чаадаевым по принципиальным вопросам, одновременно более других симпатизировали ему, как человеку. Поэт Федор Тютчев, близкий по взглядам к славянофилам, говорил о Чаадаеве: «Человек, с которым я больше всех спорю, это человек, которого я больше всего люблю». И западники и славянофилы относились к одной духовной среде, встречались в одних дружеских компаниях и одинаково глубоко ненавидели рабство и унижение человеческого достоинства со стороны николаевского режима. И те и другие бились над решением одного и того же вопроса – как преодолеть отсталость и несвободу русской жизни, но ответы давали разные: идти общим путем с Европой, догоняя ее (западники) или же найти в самобытности, непроявленности сил русского народа залог будущего величия России (славянофилы). И славянофилы, и западники создали себе своего рода «утопии», только «утопия» славянофилов находилась в русской истории (Московское царство XVII века), а «утопия» западников – на современном им Западе. При этом славянофилы, по словам философа Владимира Соловьева, сравнивали идеалы Древней Руси с фактическими грехами Запада. Преимущество, конечно, оставалось на стороне русских идеалов. Напротив, западники, критикуя Россию, сравнивали западные идеалы гуманности с грешной русской действительностью, причем преимущество оставалось, конечно, на стороне гуманного Запада. Спор западников и славянофилов, начавшись во второй четверти XIX века, длится и по сей день. Несколько меняются аргументы и суждения спорящих сторон, но суть спора остается прежней, так же волнуя умы и являясь одним из вечных «нервов» всей нашей общественной и философской мысли, поляризируя и будоража мыслящее общество. Вопросы для самопроверки · Сравните судьбу П. Я. Чаадаева и его литературного «двойника» Чацкого из комедии Грибоедова «Горе от ума». · В чем взгляды Чаадаева сходны с позицией западников, а в чем – с позицией славянофилов? · Как Чаадаев отвечал на упреки в «непатриотичности»? Подумайте, чем истинная любовь к Родине отличается от «казенного» патриотизма. · По мнению исследователя русской философии С.А.Левицкого, «Чаадаеву открылась какая-то страшная правда о России – темная правда, от которой нельзя просто отмахнуться». Как вы думаете, о какой правде идет речь? Согласны ли вы с его мнением? Обоснуйте свою позицию. · В чем славянофилы видели своеобразие и самобытность русской культуры? · Приходилось ли вам слышать о современных продолжателях западников и славянофилов? Если да, то сравните их с их предшественниками – западниками и славянофилами середины XIX века. · Как и почему оценивали фигуру и деятельность Петра I славянофилы и западники? · Подумайте, за что западники ценили западное общество, и за что его же критиковали славянофилы? · Обращаясь к западникам, А. И.Герцен писал: «Европа нам нужна, как идеал, как упрек, как благой пример; если она не такая – ее надо выдумать». Как вы понимаете это высказывание? Актуально ли оно в наши дни? «Вопрос об отношении лица к обществу и общества к лицу» (А.И.Герцен) Многие идеи славянофилов и западников были творчески соединены в народничестве – наиболее влиятельном и мощном направлении русской мысли и духовной жизни XIX – начала ХХ вв. Основателем народничества стал Александр Иванович Герцен. В 1826 году, когда на трон вступил палач декабристов Николай I, юный Герцен дал клятву, которой он остался верен всю свою жизнь. Он «клялся отомстить за казненных и обрекал себя на борьбу с этим троном, с этим алтарем, с этими пушками». Казнь декабристов, писал Герцен, «окончательно разбудила ребяческий сон моей души… Мало понимая или очень смутно, в чем дело, я чувствовал, что я не с той стороны, с которой картечь и победы, тюрьмы и цепи». Неудивительно, что жизнь Герцена сложилась трагически: ссылки, эмиграция, разлука с Россией, смерть горячо любимой жены и троих детей, разочарование в западной цивилизации… (Герцен оказался за границей, во Франции, в то самое время, когда буржуазия, пришедшая к власти под лозунгами свободы, равенства и братства, потопила в крови восстание парижских рабочих в июне 1848 года). Выдающийся писатель, замечательный мыслитель, публицист и общественный деятель, пронзительно тонкий психолог, Герцен был знаком со многими выдающимися представителями европейского общества, став крупной фигурой в мировой культуре. В России Герцен примыкал к «западникам». На формирование его взглядов повлияли немецкие романтики Шиллер и Гете, французские социалистические авторы, а также Гегель и Фейербах. Однако он создал собственное оригинальное философское учение, в центре которого стоит проблема личности и ее взаимосвязи с обществом. Герцен не верил ни в Бога, ни в бессмертие души, ни в неизбежность исторического прогресса – мировоззрение его во многом было трагично. И тем важнее для него было опереться на личность, противопоставить человеческую свободу и творчество бессмыслице окружающего мира. Личность возвышается над слепым потоком природного бытия и над слепым потоком истории. Выступая против фаталистической «железной необходимости», будто бы неумолимо господствующей в истории (эту идею проповедовали последователи Гегеля и Маркса), Герцен подчеркивает категорию возможности, в которой, по его мнению, выражается свобода личности и альтернативность исторического процесса: «Пути вовсе не неизменимы. Напротив, они-то и изменяются с обстоятельствами, с пониманием, с личной энергией. Личность создается средой и событиями, но и события осуществляются личностями и носят на себе их печать…» Для Герцена человеческая личность – неповторимая, живая и конкретная – высшая ценность. Она не может быть принесена в жертву чему бы то ни было, будь то кумиры «религии», «морали», «государства», «разума», «прогресса» или «экономического и научного развития». По убеждению мыслителя, «подчинение личности обществу, народу, человечеству, идее есть продолжение человеческих жертвоприношений». Личность – не средство, но цель всякого исторического прогресса. Величайшим разочарованием в жизни «западника» Герцена было его разочарование в Европе, когда он приехал туда из России. Герцен писал: «Тяжко, душно жить в России – это правда… и тем тяжелее было для нас, что мы думали, что в других странах легко и хорошо жить. Теперь мы знаем, что и там тяжело. Оттого, что и там не разрешен вопрос, около которого сосредоточилась теперь вся человеческая деятельность, вопрос об отношении лица к обществу и общества к лицу». Что же ужаснуло Герцена в европейской жизни? Диагноз, поставленный мыслителем современной европейской культуре, таков: «Мещанство – окончательная форма западной цивилизации, ее совершеннолетие». Что же стоит за понятием мещанства? По Герцену – это политическое и экономическое господство буржуазии, подмена духовных ценностей коммерческими, стирание и обмельчание личности, наступление «внутреннего варвара», торжество пошлости, заурядности, развитие капиталистической индустрии, разрушающей как отдельную личность, так и солидарность между людьми и порождающей конкуренцию, повсеместное лицемерие и мелочный эгоизм (до Герцена слово «мещанство» понималось как сословная, а после него – как духовная характеристика). «Под влиянием мещанства, - говорит Герцен, - все переменилось в Европе. Рыцарская честь заменилась бухгалтерской честностью, гуманные нравы – нравами чинными, вежливость – чопорностью, гордость – обидчивостью, парки – огородами, дворцы – гостиницами, открытыми для всех, то есть для всех, имеющих деньги». Сравнивая средневекового рыцаря с современным торгашом, оказавшимся наследником европейской цивилизации, Герцен горько замечает: «Как рыцарь был первообраз мира феодального, так купец стал первообразом нового мира; господа заменились хозяевами. Купец сам по себе лицо стертое, промежуточное, посредник между одним, который производит, и другим, который потребляет, он представляет нечто вроде дороги, повозки, средства. Рыцарь был больше он сам, больше лицо, и берег, как понимал, свое достоинство, оттого-то он, в сущности, и не зависел ни от богатства, ни от места; его личность была главное; в мещанине личность прячется или не выступает, потому что не она главное: главное – товар, дело, вещь, главное – собственность». Итак, в России – самодержавие и крепостничество, на Западе – господство буржуазности и мещанства, констатирует Герцен. Где же выход? Выход, по мнению мыслителя, в синтезе того лучшего, что выработали западная и российская цивилизации: европейской культуры, просвещения, идеи свободы личности и – российской общинности, солидарности, коллективизма. Эта идея стала краеугольным камнем русского народничества. «В современной Европе нет юности и юношей» – отмечает Герцен, тогда как русские люди еще способны к юношескому энтузиазму, идеальным порывам, живой, страстной вере и жертве (вспомним, к примеру, перекликающиеся с этой мыслью, слова Достоевского о «русских мальчиках», безоглядно и бескомпромиссно ищущих истину). На смену вере Герцена в Запад приходит вера в Россию, в русскую крестьянскую общину. На чем она основывается? Во-первых, русский народ, мало затронутый буржуазностью, учтя опыт Запада, может не повторить ошибок Европы («хорошие ученики часто переводятся через класс»). И, самое главное, - давно погибшая на Западе, но сохранившаяся в России община, представляет собой зародыш того самого общества, о котором говорят, к которому стремятся теоретики западного социализма. Общинное самоуправление, коллективистская психология, общинное землепользование, убеждение крестьян в том, что земля, подобно воздуху, - «ничья и Божья» и обрабатывать ее могут все, а владеть ею никто, - вот предпосылки «русского социализма» Герцена. Западное мещанство основано на «безусловном самодержавии собственности». В России – крестьянской стране с общинным землевладением – этого «самодержавия собственности» еще нет и, следовательно, есть возможность избежать буржуазного пути развития и связанных с ним страданий народа, распада коллективизма и торжества мещанства. Итак, сочетать западный идеал свободы личности и российское начало общинного коллективизма, разрушить самодержавно-крепостническое государство – в этом Герцен видел надежду и спасение России, могущей пройти между Сциллой буржуазного мещанства и Харибдой царского деспотизма (Сцилла и Харибда – в греческой мифологии – два морских чудовища, подстерегавших мореплавателей с двух сторон: кому удавалось избежать Сциллы, тот попадал к Харибде и наоборот). «Прошлое русского народа темно, его настоящее ужасно, но у него есть право на будущее» – эта позиция Герцена, как нетрудно заметить, отличалась и от взглядов Чаадаева, и, тем более, от теории «официальной народности», синтезируя и объединяя лучшие идеи западников и славянофилов. Будущее общество – это грядущий социализм, который Герцен сравнивает с ранним христианством, проповедовавшим всеобщее равенство и братство, и одновременно похоронившим античный мир и создавшим новое – средневековое общество. Социализм для Герцена призван сочетать личную свободу с социальной справедливостью, политическое освобождение с экономическим равенством и уничтожить власть и эксплуатацию. Эти идеи, провозглашенные Герценым, были развиты следующими поколениями русских народников. Вопросы для самопроверки · Какие идеи Герцена созвучны взглядам западников, а какие – взглядам славянофилов? · Подумайте над той характеристикой, которую Герцен дал европейскому мещанству в середине XIX века. Насколько эта характеристика актуальна сегодня? А как вы понимаете смысл слова «мещанство»? · Тема критики мещанства – одна из основных для русской художественной литературы. Приведите какие-нибудь примеры подобной критики. · В чем Герцен видел преимущества России перед Западом, способные ей помочь перейти к социализму, минуя буржуазно- индустриальный этап? · Как в философии Герцена соотносятся личность и общество? · Вспомните, какие еще, кроме Герцена, теоретики русского народничества вам известны. Попробуйте сформулировать основные отличительные черты философии народничества. Возможно ли счастье без свободы? (Ф. М. Достоевский) Один из знаменитых философов и писателей ХХ-го века Альбер Камю как-то заметил: «Хочешь философствовать – пиши романы». По своему влиянию на общество, по силе, и по глубине философской мысли, русская художественная литература зачастую далеко превосходила «профессиональную» философию. Не создавая грандиозных, логически завершенных и однозначных философских учений, выдающиеся русские писатели Федор Достоевский и Лев Толстой в своих романах, повестях и публицистических произведениях пронзительно остро, проникновенно и необычайно глубоко поставили ключевые вопросы человеческого существования. Жизнь Федора Достоевского была трагичной, и, быть может, трагизм его собственной судьбы помог ему ощутить такие глубины трагического в мире и в человеке, которые большинство людей не может или не желает видеть. Трудная жизнь в бедности, каждодневный литературный труд на износ, тяжелое нервное расстройство, вынесенный в юности смертный приговор за участие в социалистическом кружке (приговор был изменен в последнюю минуту перед расстрелом и заменен каторгой), нелегкие годы, проведенные в Сибири, затем разочарование в былых революционных и социалистических идеалах, непрестанные сомнения в существовании христианского Бога и жажда верить в него – так складывался жизненный путь писателя. Значительную часть своей жизни Достоевский прожил в Петербурге – городе, где Россия и Европа соединились, переплелись и сошлись в противоборстве и, можно сказать, что он был во многом петербургским писателем. Величавые громады дворцов над реками и каналами, гранитные набережные, геометрически правильные прямые проспекты, прекрасные памятники и, рядом с этим величием и великолепием, - чахоточный туман, грязные «доходные» дома, где в жалких каморках, в мрачной сырой атмосфере сгущающихся сумерек страдают, мучаются, сходят с ума «униженные и оскорбленные» «бедные люди» – герои Достоевского. Нередко Достоевского называют «жестоким талантом», а его мировоззрение характеризуют как «философию трагедии». Весь свой гений Достоевский посвятил раскрытию тайны человека. Он так и писал: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком». Существование Бога и предназначение человека для героев Достоевского – не просто «точки зрения», но вопросы жизни и смерти. В относительно спокойном, еще самодовольно верящем в прогресс, науку и разум, но уже не верящем в Бога, XIX веке, Достоевский (задолго до Фрейда, открывшего бессознательное), указывает на скрытую в человеке склонность к агрессии, на утрату современным человеком смысла жизни, на одиночество и трагизм человеческого существования, порождающие сильнейшую внутреннюю борьбу. «Дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердце человека», говорит писатель. Герои Достоевского – мятущиеся натуры, всегда пребывающие в дисгармонии, в «надрыве», одержимые «проклятыми вопросами», неспособные к мещански-равнодушной жизни, жаждущие переделать мир, спасти человечество, выходящие за рамки общепринятых норм, «золотой» - благодушной и безопасной, -«середины». Подобно другим пророкам, своим современникам – Кьеркегору и Ницше, Достоевский больше созвучен катастрофизму ХХ века, чем своему времени. В человеке есть много такого, о чем он сам и не подозревает и что писатель называет «подпольем». Эта тайная, подсознательная жизнь человека выступает то в виде его «Двойника» (например, Смердяков – брат и Двойник Ивана Карамазова), то в виде «подпольного человека» (повесть «Записки из подполья»). Важнейшие для человека проблемы писатель разрешает не путем рассуждения, а через поступки, через судьбу своих персонажей. Этим героям (даже порой лично ему малосимпатичным) Достоевский дает возможность высказаться в полную меру, показать всю логику своих мыслей и следующих за ними действий. Поэтому-то герои – «разрушители» и «отрицатели», одержимые страстями, гордыней, неверием, - Иван Карамазов, Родион Раскольников – выглядят убедительно и по-своему привлекательно. Они зачастую правдоподобнее и глубже, чем «положительные» персонажи Достоевского – Соня Мармеладова, князь Мышкин, Алеша Карамазов или старец Зосима. Достоевский восстает против просветительского мифа о человеке, как прежде всего рассудочном существе, в котором рассудок отождествляется с добрым началом, а биологические инстинкты – со злым. Зло в человеке (как и добро) таится не в одних биологических инстинктах, а в самом Духе, в сердце человека, оно есть тоже явление духовного порядка. Человеческая свобода заключается в возможности и необходимости для человека добровольного выбора между добром и злом, - выбора, от которого не может уйти никто. Достоевский подчеркивал: «Рассудок удовлетворяет только рассудочной способности человека, а хотение есть проявление всей человеческой жизни». «По своей глупой воле пожить» – главное для человека, и, следовательно, ключ к пониманию человека лежит глубже его сознания, его рассудка – в его «подполье», где находится «он сам». Ядро, существо человека – в его свободе (здесь и далее речь идет именно о свободе выбора), в его стремлении к индивидуальному самоутверждению. Нет ничего глубже в человеке, чем его свобода, его воля (во всех смыслах этого слова). Принципиальное и основополагающее для христианства представление о человеке одновременно и как образе Божием, и как греховном существе, способном как к падению и злодеянию, так и к спасению и подвигу, обретает в романах Достоевского новый глубокий смысл. На каторге, опустившись на самое «дно» общества, Достоевский увидел, что в любом человеке – даже самом «маленьком», заурядном неприятном и ничтожном с виду, - есть нечто, достойное уважения или, по крайней мере, сострадания, нечто, дающее надежду на его возрождение и преображение. В каждом человеке, если смотреть на него не сверху вниз, не со злобой или презрением, а с любовью, можно увидеть образ Божий. «Самый забитый, последний человек есть тоже человек и называется брат твой». Каждый человек ценен не только тем, чем (или кем) он является сейчас, но и тем, кем он может (потенциально) быть. Подобно Ницше, Достоевский фиксирует кризис и саморазрушение европейского гуманизма, - ситуацию, когда человек, отринувший Бога и обожествивший самого себя, приходит, вместо христианского Богочеловечества, к идее Человекобожества (у Ницше это – Сверхчеловек). Один из героев Достоевского, Кириллов в романе «Бесы», так выражает эту идею: «Будет новый человек, счастливый и гордый… Кто победит боль и страх, тот сам Бог будет… Мир закончит тот, кому имя «человекобог»… «Если нет Бога, то я Бог. Сознать, что нет Бога и не сознать в тот же раз, что сам Богом стал, есть нелепость». Стать Богом, стать своевольным – значит, победить страх, прежде всего, страх смерти, воплотить свою безграничную свободу – и Кириллов, бросая вызов небесам, желает победить страх и утвердить свою божественность, посредством добровольного и беспричинного самоубийства. Другой герой Достоевского, Иван Карамазов, не может принять мира с его злом и несправедливостями и, движимый состраданием к человеку, отрицает Творца мира, возвращает ему свой «билет в рай» (вновь остро встает проблема теодицеи, о которой мы говорили в теме, посвященной средневековой философии). Наконец, третий вариант гуманизма, дошедшего до своих пределов, отрицающего Бога и переходящего в свою противоположность, демонстрирует Родион Раскольников, движимый одновременно и жаждой самоутверждения, «комплексом Наполеона», и желающий облагодетельствовать и спасти людей при помощи убийства. Он позволяет себе делить людей на «обычных», «материал», и на «избранных», стоящих вне обычных рамок и норм, и совершает «убийство ради добра», «по системе». Ведь, «если Бога нет, то все дозволено». Так, по убеждению Достоевского, человечность, оторванная от Бога, перерождается в бесчеловечность – в самоотрицание человека, а это есть признак глубокого недуга, поразившего человечество. По словам Достоевского, человек, восставший против образа Божьего в себе, противопоставляющий себя другим людям, восстает тем самым и против своей собственной сущности. Не случайно Раскольников признается: «не старушонку я убил, себя убил». А другой герой романа «Преступление и наказание» произносит: «Ведь это разрешение преступить через кровь по совести страшнее обычных преступлений». Как только утрачиваются твердые нравственные ориентиры, как только человек решается объявить себя Богом, как только он начинает отрицать абсолютную ценность другого (любого!) человека и исходить из того, что злые средства оправданы ради доброй цели, - этот человек неизбежно приходит к саморазрушению и краху. Поскольку человеческая свобода (свобода выбора), будучи источником всякого добра и всякого зла, отождествляется Достоевским с сущностью человека, он категорически выступает против принудительного «счастья», снятия с человека ответственности за свое поведение, попыток «по науке» и чисто внешним образом «облагодетельствовать» людей. Никакое устройство общества само по себе не изменит человеческой природы – в противном случае пришлось бы признать, что люди – рабы обстоятельств, то есть отказаться от той внутренней свободы, которая и делает человека личностью. Центральная тема всего творчества Достоевского – поиск путей спасения людей: один из его героев – Раскольников – хочет помочь людям, «преступив через кровь» – но лишь губит себя, другой – князь Мышкин (в романе «Идиот») – всех любит, но в жестоком и несправедливом обществе оказывается не в силах помочь людям и гибнет сам. Наконец, Великий Инквизитор (в романе «Братья Карамазовы») хочет «облагодетельствовать» людей, лишив их свободы выбора, навязав им счастье бездушных скотов или безликих младенцев. «Легенда о Великом Инквизиторе», предельно остро ставящая вопрос о возможности принудительного счастья, счастья помимо свободы, по праву считается вершиной творчества Достоевского. Свобода страшна непредсказуемостью, негарантированностью, своеволием – да и каждому ли человеку она по плечу? Свобода ведет к страданиям и ошибкам. Может быть, лучше и счастливее жить без нее? Принудительное материальное счастье – в обмен на потерю свободы и личности – такова дилемма, формулируемая Достоевским. Но возможно ли счастье людей (именно людей, а не муравьев) через рабство? Великий Инквизитор, хотя и выступает от имени Христа, готов убить Христа подлинного, и упрекает его в том, что тот не видит слабости людей. Он выполняет план «осуществления рая на земле без Бога», путем умерщвления в человеке инстинкта свободы. «Жалея» людей, Инквизитор жертвует свободой человеческой воли: «будут тысячи миллионов счастливых младенцев» … - царство всеобщего рабства, царство обезличенного стада. В итоге (как и в случае с Раскольниковым) противоречие между целями и средствами приводит к замене цели средством – под маской добра в мир входит зло. Достоевский подчеркивает: «друг человечества с шатостию нравственных оснований есть людоед человечества…». Попытка осчастливить людей, отняв у них свободу, ведет к превращению человечества в «муравейник». Выраженные с такой художественной силой мысли Достоевского оказались в ХХ веке сбывшимися пророчествами. Обращаясь к вопросу о призвании России в мировой истории, Достоевский видел свою задачу «в упразднении распри между славянофилами и западниками». Правда, в решении этого вопроса, писатель нередко впадал в националистическое мессианство («Христа может проповедовать одна лишь Россия. Богоносный народ – один только русский»). И вместе с тем Достоевский подчеркивал универсальную восприимчивость и отзывчивость русского человека («У нас, русских, две родины – Европа и наша Русь»), писал о необходимости всечеловеческого взгляда на мировые вопросы: «Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите». Творческий мир Достоевского трагичен, бездонен и противоречив, так же, как и его мировоззрение. Писатель верил в добрую природу человека и показывал могущество злого, «подпольного» начала в нем, жаждал обрести Бога и – отчаивался, сомневался в Боге, проповедовал национальное мессианство и – идею «всечеловечества», отрицающую узкие рамки национальности, с надеждой восклицал, что «красота спасет мир» и с тревогой констатировал, что «красота – это страшная и ужасная вещь». Достоевский, как никто, прочувствовал нарастающий кризис нашей эпохи – одиночество личности и утрату веры в Абсолют, всеразвращающую власть денег, искушение «принудительного рая» – и противопоставил этим опасностям живую любовь, сострадание к людям, осознание абсолютной ценности каждой человеческой личности, всеобщую солидарность и всеобщую ответственность. «Все за всех виноваты» – говорил писатель. Вспомним, эта идея ярко выражена в одном из направлений современной философии – экзистенциализме. Человек ответственен не только за все, что он думает и делает, но и (как то ни удивительно на первый взгляд) за все, творящееся вокруг него, так как является скрытым или явным, равнодушным или активным, злорадным или сострадающим, но – в любом случае добровольным и свободным – свидетелем и участником всего происходящего. Чувство вины за все и за всех – это удел свободного человека, утверждают экзистенциалисты. Не случайно поэтому философские идеи Достоевского о человеческой свободе, ответственности и мучительном непрекращающемся поиске самого себя являются одним из источников и провозвестников экзистенциальной философии. |