путешествие с дикими гусями. Заправка. Дания Форбэнеде йодебранере1! прорычал Ян и зло ткнул сигаретой в пепельницу
![]()
|
Портрет. Дания Мне снится, что я стою, запаянный в стекло, в переходе метро, между рекламой женских прокладок и витриной с кошельками и зажигалками. Я совершенно голый, но на меня обращают столько же внимания, сколько на прокладки. Люди спешат мимо в обоих направлениях, толкаясь и обгоняя друг друга. Я не могу шевельнуться, но краем глаза различаю розовый клок за стеклом, рядом со мной. Почему-то я уверен, что это Мила – так же как уверен в том, что вижу сон. Меня не удивляет, что она здесь, но происходящее мне не нравится. Кажется, я уже был в этом переходе раньше, тоже пойманный за стеклом, и я знаю, что должно случится что-то плохое – только вот не помню, что. Сердце колотится все чаще, все громче. Стекло начинает гудеть и вибрировать, будто вот-вот пойдет трещинами. Но прежде, чем это случается, поток текущих мимо людей расступается, и из него появляется Ян. Он останавливается прямо напротив меня. Наши глаза оказываются на одном уровне, потому что моя витрина приподнята над полом. Его взгляд пустой и безразличный – Ян пришел сделать то, что нужно сделать. Он достает из-под куртки пистолет и целится мне в грудь. – С тобой бесполезно сейчас разговаривать. Странно, как я могу слышать его слова через стекло? – Поговорим через неделю. Палец плавно жмет на курок, и витрина передо мной разлетается миллионом осколков. Я чувствую, как каждый из них впивается в мое тело, словно пуля. Хочу проснуться, очень хочу, но ничего не получается. Я только могу кричать от боли, захлебываясь собственной кровью. Кричать и кричать... – Роли, роли ну. Я просыпаюсь и вжимаюсь в угол кровати, скуля от ужаса. Огромный черный силуэт склоняется надо мной, кладет руку на плечо... Но это не Ян, а Абулкадир. Облегчение окатывает меня теплой волной, мышцы дрожат, мгновенно превращаясь в кисель. Я всхлипываю, а большой парень гладит меня по волосам, тихо приговаривая: – Роли, роли... Повезло Ахмеду – не брат у него, а просто ночная фея. И это несмотря на вчерашние события в душе и шмон. Я украдкой вытер глаза и сжал руку Абдулкадира – типа, все нормально. Фея может лететь обратно на верхнюю койку. Парень посидел со мной еще немного – наверное хотел убедиться, что сосед снизу снова не начнет снова орать и пускать сопли в подушку – и полез наверх. Я нашарил сбившееся в ногах одеяло. Блин! Мокрое от пота, хоть выжимай. Простыня, кстати, тоже. Пришлось перевернуть одеяло той стороной, что была посуше, и прикорнуть на краю койки, куда я во сне не дополз. Естественно, утро я встретил на полу, чем здорово развеселил Ахмеда – его, очевидно, мои ночные вопли не разбудили. На занятиях было непривычно тихо – румыны отходили после вчерашнего, а озабоченные негры куда-то запропали. Как выяснилось позже – с концами. В их комнате остались только мебель и голые стены. Даже одеяла с кроватей негритосы подобрали. Не знаю, был ли побег связан с травкой в душевой, или кому-то просто захотелось пойти по девочкам, но мне это очень помогло. Все, включая администрацию, решили, что у наших черных братьев рыльце в пушку, и меня оставили в покое. Со всей этой бодягой по поводу загулявших негров я совершенно забыл про оформительскую повинность. Вспомнил только, когда услышал за неплотно прикрытой дверью злой голос Милы. Скатился с койки и вылетел в коридор. Она, наверное, шла на поиски запропавшего художника, когда в коридоре ее перехватили румыны с Лешкой. Не знаю, о чем они там базарили, но девчонка явно обрадовалась, когда увидела меня на горизонте. – Пошли, Пикассо, – ухватила она меня за рукав. – У нас еще овцы не дорисованы. – Опа! Смотрите-ка, шлюхи работают в паре! – заржал Лешка, а румыны подхватили, лопоча чего-то по-своему. Я пожалел, что у меня не было с собой полотенца. А Мила огрызнулась: – Поболтайте еще, и Пикассо баранам ваши морды пририсует! Мы пошли в спортзал, а я почему-то вспомнил свой сон. Интересно, а как девчонка с розовыми волосами вообще оказалась в Грибскове? Стащила что-то в магазине, как я? Ночевала на вокзале? А может... Может, вовсе и не ночевала? Я разглядывал стоящую на сцене Милу, делая вид, что полностью поглощен раскрашиванием соломы в фанерных яслях. Сколько ей лет? Пятнадцать? Шестнадцать? Что, если мы с ней были в том же бизнесе? Ян о ней никогда не упоминал, но, может, она принадлежала другому хозяину? Что если... Это, конечно, дикая идея, но что, если Миле довелось повстречать Асю? Я ведь мог бы спросить. Скажем, показать девчонке Асин портрет – я ведь его сохранил. Вдруг Мила знает, где Ася сейчас? Шанс один на миллион, ежу понятно, но это все-таки шанс! Я не могу позволить себе его упустить. «Все, решено! – я нащупал в кармане сложенный листок с рисунком. – После репетиции подойду к Миле. Подойду и покажу рисунок. По лицу уж точно догадаюсь, видела она Асю раньше или нет. И если видела... А, плевать на все! Надо будет, спрошу. Может, с Милой получится договориться. Ну, типа, она не скажет, что я не немой, а я побатрачу на ихний вертеп. Могу вон, на худой конец, барашком заделаться». – Хай! Блин, я аж вздрогнул и мазнул кисточкой мимо цели. У ягненка на фанере выросли черные усы. Ахмед! Этот-то откуда взялся? Он же обычно после школы в футбол гоняет или с братом в качалке сидит. Хотя... вон за окном как метет. Не снег, а ледяная каша-размазня. Какой уже тут футбол. Я подсунул парнишке хромой табурет, и тот, отвалив челюсть, уставился на розововолосую «Марию», распевающую свою «арию» трогательно дрожащим голоском. Ладно, пусть приобщается к искусству. Небось в своей Сирии-то и театра никогда не видел. Хм, можно подумать, что я сам в театре был. Нет, кстати, по ходу, был-таки один раз, что-то смутно припоминается. Там собаки бегали в балетных пачках, и клоун пищал через шарик. Не, это цирк. А театр... – Чего тут этот хмырь делает, а? Детские воспоминания грубо прервала Мила. Он стояла надо мной, уперев руки в боки, из одной неловко свисал младенец Иисус в размотавшейся пеленке. Гневный взгляд был устремлен на покрасневшего, как зрелый персик, Ахмеда. – У нас тут только для артистов доступ, – строго объявила молодая мать. Скосилась на меня и добавила. – И для работников сцены. Сириец, естественно, непонимающе захлопал длинными ресницами. Мила перевела. Тот не сразу, но въехал, слез с табуретки, поникнув плечами, и побрел к выходу. Вот чего прикопалась к парню, мадонна с младенцем?! Я сунул пальцы в рот и пронзительно свистнул. Тут не только Ахмед обернулся, но и на «сцене» что-то загремело – кажется, там как раз Иосиф полез на стремянку занавес вешать. Я замахал Ахмеду – типа, давай сюда, шевели помидорами. Долго изображать мельницу не пришлось. Пацан подбежал ко мне, как провинившийся щенок, разве что хвостом не завилял. Я сунул ему в руку кисть, дал тюбик с коричневой краской и ткнул в место на фанере, где были обозначены контуры стойла. Опасливо косясь на Милу, Ахмед мазнул вдоль черной линии. Я встрепал его волосы в качестве похвалы и красноречиво взглянул на Милу: вот, мол, какой у меня старательный помощник. Девчонка закатила глаза: – Ладно, пусть остается. Только после репетиции чтоб помог нам инвентарь убрать, – и поперлась назад к сцене, помахивая Иисусом. Сириец оказался способным учеником. Я поручил ему закрашивать большие площади, а сам занялся прорисовкой деталей. Поэтому к концу репетиции одна фанера была практически готова, а вторая – примерно наполовину. Я показал Ахмеду, как правильно мыть кисточки – не то, чтобы сам был эксперт, но все-таки училка по ИЗО вдолбила что-то в голову. Пока парень увлеченно плескался, я изловил Милу, перетиравшую с волхвом что-то насчет костюмов. Отволок ее чуть в сторону с загадочным видом. Ну вот, момент истины настал. – Чего пялишься? – Мила нетерпеливо стучала носком кроссовки по полу. – Давай уже, мычи, раз телиться не получается. А то мне еще в мастерскую надо. Вспотевшая ладонь нашарила рисунок в кармане. Я расправил его и протянул Миле. Листок так дрожал в руке, что я обрадовался, когда девчонка вынула его из моих пальцев. – Это кто? – спросила она, разглядывая портрет. – Получилось лучше, чем овцы. Я всматривался в ее лицо, пытаясь найти следы узнавания, но видел только замешательство и любопытство. – Это мне? – Мила подняла на меня глаза, и я увидел, что портрет ей действительно нравится. Кивнул. Пускай забирает. Я потом еще нарисую. Блин, а ведь так надеялся... |