Курс лекций Минск 2003 Содержани Введение 6 I. Предмет и задачи кризисной психологии 7 II. Система основных понятий кризисной психологии 9 Кризисное событие 10
![]()
|
3. Психотерапевтический процесс в “Процессе”Ф. Кафки(анализ одной неудачной психотерапевтической процедуры)Тревога вины присутствует в каждоммоменте нравственного опыта, и это может привести нас к полному самоотвержению, к переживанию того, что мы осуждены и приговорены – но это не внешнее наказание, а отчаяние по поводу утраты собственного предназначения. П. Тиллих Практические психологи прекрасно знают как важно за запросом “увидеть”, что в действительности волнует клиента. И здесь перед психологом встает много задач: формулировка проблемы, выбор стратегий психотерапевтического процесса, установление дистанции, подбор необходимой техники, необходимый текст, понимание того, что клиенту оказана помощь и работа закончена и т.д. И все эти пункты психологической помощи восходят к представлению о сущности человека. Одну и ту же личную проблему психологи различных теоретических ориентаций будут интерпретировать по разному и соответственно применять совершенно отличные техники. Подготовка психологов дело чрезвычайно трудное и связано прежде всего с тем, что ни знания, ни умения (владение разнообразные техниками) не являются очень часто определяющими в эффективности психотерапевтической практики. Есть нечто большое, что отличает ремесленника от мастера. Это общая культура и владение психотерапевтическими добавками (И. Ялом). Обращение к роману Ф. Кафки “Процесс” за культурой и добавками определялся еще и моей собственной теоретической пристрастностью. Это психология третьей силы: экзистенционально-гуманистической парадигма, которая сначала существовала в литературе (Ф.М. Достоевский,, Ж.П. Сартр, А. Камю, Ф. Кафка и др.) и философии (С. Кьеркегор, М. Хайдеггер, К. Ясперс, Л. Шестов), а с 50-60 годов обрела своих сторонников в психологии (К.Роджерс, Р. Мэй, К. Голстайн, Ш. Бюллер, А.Маслоу и др.). Это не первое и надеюсь не последнее мое обращение к великим произведениям художественной литературы. Я далеко не оригинален в обращении к писателям за помощью. Ирвин Ялом так определил тягу психологов к великой литературе: “великие художественные произведения рассказывают нам о нас самих, ибо они сногсшибательно честны, не менее честны, чем любые клинические данные” [ ,27]. Итак, обращаются к писателям за честностью, за правдой жизни. Событие. Банковского чиновника задержали и он ожидает суда над собой. Писатель ни разу не обмолвился ни о причинах задержки, ни о будущем суде над чиновником Йозеф К. Случайно ли писатель наделяет своих героев определенными именами.. Я уверен, что у писателей нет ничего случайного: тому масса примеров у русских писателей: Н.В. Гоголь, Ф.М. Достоевский, А.П. Чехов. Не эту ли мысль преследовал Й. Кафка, когда своему герою дал вполне определенное библейское имя, за которым судьба сепарации (словами психоанализа) и судьба изоляции — одиночества (словами экзистенционального анализа). Поэт это подметил необычайно верно: “Иосиф проданный в Египет не мог сильнее тосковать” (О. Э. Мандельштам). Итак, возможно ключевое слово события — “тосковать”. Есть факт — человек задержан и поставлен перед ситуацией выбора: смириться или искать защиты. Герой Ф. Кафки не смирился: он стал искать защиты. Весь роман по существу и состоит из этих поисков. Вереница людей проходит перед нашими глазами и все они рассматриваются Йозефом К. с точки зрения их возможности ему помочь оправдаться перед Законом, который он нарушил. Перед последней, десятой главой (сама по себе цифра десять не является чем-то случайным, мне кажется, что писатель считал, что его герой виновен в нарушении если не всех, то главных ветхозаветных заповедей), банковскому служащему предоставляется последний шанс выйти из ситуации задержания. Ф. Кафка создает психотерапевтическую ситуацию. В роли психотерапевта священнослужитель, в роли клиента — Йозеф К. Название главы символично “В соборе”. Именно в культовом здании, месте, где человек предуготовано задумывается о душе писатель создал условия для психотерапевтического сеанса. Директор банка, где он служил, послал его сопровождать одного важного господина осмотреть достопримечательности собора. Встреча была назначена на 10 часов утра. На соборной площади было пусто. Шторы домов были спущены, это соответствовало воспоминаниям детства. В соборе было также пусто. У алтаря горели свечи, которые сразу Йозеф не заметил. В соборе стояла тишина и “какая тишина”. Психотерапевтический процесс. Вступление. Установление контакта. - Йозеф К.! Прогремел мощный хорошо поставленный голос, призыв прозвучал отчетливо, уйти от него было некуда. После этого призыва Йозеф еще долго размышлял как уклониться от встречи: сделать вид, что не понял, не разобрал. Он решил ждать, чтобы его позвали еще раз, но священник молчал. Йозеф себе говорил при этом, что нельзя оглядываться так, как тогда будет ясно, что он понял, что призыв относится к нему. Он уже бы и ушел, но сколько он не ждал было тихо и тут он немного повернул голову: ему хотелось взглянуть, что делает священник, он обернулся, и священник тотчас поманил его пальцем к себе. Игра в прятки закончилась, установился контакт. Уже в этой прелюдии к встрече проявляется стремление нашего героя искать внешнюю силу, которая направила бы его поведение, сделала бы за него выбор, избавила бы от нехорошей встречи. Ему очень хочется уйти, но нет достаточно убедительных сигналов, что уйти уже можно. В тексте изобилуют слова: “можно сделать вид”, “значит”, “если бы”. Все эти слова помещены в одном абзаце, Установление дистанции. Дальнейшее все пошло в открытую, и К. отчасти из любопытства, отчасти из желания не затягивать дело, быстрыми размашистыми шагами подбежал к кафедре. Он остановился у первого ряда скамей, но священнику это расстояние показалось слишком большим и он резким движением руки указал на место прямо перед собой, у подножья кафедры. Он подошел так близко, что ему пришлось откинуть голову, чтобы видеть священника. Не случайно писатель поставил своего героя в позу, которую В. Сатир обозначила как “заискивающий”. Человек, разговаривая в заискивающей манере, человек – миротворец, пытается угодить, извиняясь и никогда ни о чем не споря. “Чтобы стать достойным миротворцем, надо решить, что вы действительно не предоставляете никакой ценности... Естественно вы соглашаетесь с любой критикой в ваш адрес...” [ с.46]. В. Сатир придумала упражнение, чтобы человек мог почувствовать заискивающий тип поведения. Представьте себе стоящим на одном колене, слегка покачивающимся и протягивающим вперед одну руку, как нищий. Задерите голову вверх так, чтобы заболела шея, голова и устали глаза. В силу своего таланта, автор разместил своего героя в пространстве так, что бы у него не могли возникнуть сомнения (с подкреплением на физиологическом уровне) о своем ничтожном значении. Ведь он задержан, он стал маленьким и должен постоянно задирать голову, что бы с одной стороны увидеть, а с другой стороны чтобы его увидели, обратили внимание и по возможности помогли. Что же касается неудобства такой позы – так это и хорошо. Я задержан и готов терпеть неудобства, я виноват и я готов себя наказать. За это я могу получить снисхождение. Унизительное, неудобное, низкое положение требует дополнительных сил по преодолению. Однако, за этим может и ничего не стоять – просто уравняй положение, расположись так, как тебе удобно. Психологи нередко спрашивают клиентов: вам удобно так сидеть, здесь сидеть. Вопрос кроме вежливости носит диагностический характер: готов ли клиент прислушиваться к себе, своему телу или его внимание целиком определено внешними обстоятельствами. Знакомство. —Ты Йозеф К.! — сказал священник. —Да, — сказал К. С некоторого времени имя ему было в тягость, а как было приятно раньше: сначала представиться и только после этого завязать знакомство. Писатель показывает характер взаимоотношений между Я и не-Я, где в качестве не-Я выступает имя. Не свою личность, а обозначение своей личности привык предъявлять Йозеф К., а теперь оно стало ему в тягость, так как с этим именем связан процесс задержания. У Йозефа К., по существу, не было Я, все было растворено в другом: в имени, в не-Я, по которому его узнавали. Определение позиций. — Ты — обвиняемый, сказал священник совсем тихо. Да, сказал К., — мне об этом дали знать. Для Йозефа важно не столько реальность существа дел, сколько, что по поводу этой реальности сказали другие. Он не пытается поставить вопрос перед собой, ему это и в мысли не приходит, о своей виновности-невиновности, его прежде всего волнует мнение других по данному вопросу Т. — Я велел позвать тебя сюда, чтобы поговорить с тобой. Знаешь ли ты, что с твоим процессом дело обстоит плохо? К. — Да мне тоже так кажется, я прилагаю все усилия, но пока что без всякого успеха. Правда ходатайство еще не готово. На протяжении всего романа автор демонстрирует вину своего героя, которую позже психотерапевты обозначат как невротическая вина. “Невротическая вина происходит от воображаемых преступлений (или мелких проступков, вызывающих непропорционально сильную реакцию) против другого человека, древних и современных табу, родительских и социальных запретов” — такое определение невротической вине дает Ирвин Ялом [313] . Предварительный диагноз Вся последующая модель психотерапевтической беседы построена на диалоге агрессивного (внешне) терапевта и очень послушного клиента. Форма беседы мало походит на спокойное взаимодействие заинтересованных в исходе дела людей. Громовой голос священника и тихий, жалобный голос клиента. Т. — Считают, что ты виновен. Покамест считается, что твоя вина доказана. К. — Но ведь я невиновен, Это ошибка. И как человек может считаться виноватым вообще? А мы тут все люди, что я, что другой. Текст терапевта состоит из контекста (считают, покамест считают), через который терапевт подает сигналы клиенту: ”услышь меня, твоей вины нет есть только чье-то мнение. Он пытается ему подсказать: вопрос твоей вине не решен есть только мнение, общественное мнение. Кто-то считает, но вина то твоя не доказана. Что ты будешь делать. Терапевт дает Й. возможность перейти на другой уровень анализа своей ситуации. Выйти на другой уровень требует мужества, мужества принять экзистенциональную тревогу. Но все тщетно: выйти из оппозиции виновен – не виновен он не в состоянии. Апелляция обращена не к самому себе, а к людям вообще. Мы ведь все тут люди, масса, толпа, народ. И ответственность хорошо бы переложить на эту массу, то есть ни на кого. Пауль Тиллих не без основания считает, что в коллективистических сообществах экзистенциональное чувство вины и сопровождаемый при этом животный страх значительно легче переживается в коллективистических сообществах, что формирует фашизацию сознания. Причем легкой, безобидной формой фашизации является конформизм. Автор затрагивает глобальную проблему человеческой природы: одиночество и ответственность. Для того, чтобы взять на себя ответственность за собственную жизнь необходима изрядная доля мужества. Взял ответственность и остался один, оказался в изоляции. Одиночество удел свободных, мужественных и ответственных. Установление проблемы (первое нарушение правил). Т. — Что же ты намерен предпринять дальше по своему делу? К. — Буду дальше искать помощи. Наверно, есть неисчислимые возможности, которые я еще не воспользовался. (произнося свои слова К. Поднял голову, чтобы посмотреть, как к этому отнесется священник) Т. — Ты слишком много ищешь помощи у других. Неужели ты не понимаешь, что помощь эта не настоящая. Итак, вопреки неписаным правилам: не оценивать и не давать советы, терапевт нарушает их . Прежде всего священника возмутило стремление К. искать причину на стороне. И он решил взять на себя часть ответственности за выбор возможного направления пути. Он подсказывает своему клиенту: ответ можно найти в другом месте, в другом направлении. Неодобрение звучит в его голосе. Однако К. с удовольствием достаточно витиевато объясняет неразумному Т.: у женщин огромная власть. Вот если бы я мог повлиять на некоторых моих знакомых женщин и они поработали бы в мою пользу, я много бы добился Эрих Фромм, анализируя роман Ф. Кафки, объяснял тягу к женщинам как источником защиты, не закончившемся процессом сепарации. В других женщинах К. видел мать, которая должна помочь и пожалеть, когда ему станет плохо. Мать и накажет, если сын провинился. Вот откуда стремление К. быть “приятным во всех отношениях“, особенно в женском окружении.. Это, конечно так, но незаконченный процесс сепарации является промежуточным, неполным объяснением, хотя вполне в русле классического психоанализа. темнота и молчание. Священник низко наклонил голову к балюстраде. Казалось, что только сейчас свод кафедры стал давить его. И что за скверная погода на улице! Там уже был не пасмурный день, там наступила глубокая ночь. Витражи огромных окон ни одним проблеском не освещали темную стену. А тут еще служка стал тушить свечи на главном алтаре одну за другой. Священник уже не видел и Йозефа К., он оставил мысль продолжать проповедь, он вышел из субъективного поля взаимопроникновения. Он не различал, не видел души. Душа ушла из тела до физической смерти. Молчание имеет глубокий символ, как и многое в романе. К. не понял намеков пастера, не внял его голосу – и природа отреагировала темнотой, а священник молчанием. Произошло смещение времен. Начало сессии чуть позже 10 часов утра и через десяток минут наступила ночь. Ночь пришла как сигнал, как символ, как реакция природы на отказ и непонимание К., что его спасение находится в нем самом, а не в поисках защиты у других, у женщин в особенности. Молчание. Умение держать паузу в нужном месте терапевтического процесса – высший профессиональный пилотаж психологической работы. Молчание может означать, что возникли условия для появления контекста из двух текстов, из соприкосновения “Я” и “Ты”. Молчание может означать и “нарушение связи времен”, нарушение отношений между “Я” и “Ты”. В нашем случае возможность для появления нового текста не возникла: пропасть между терапевтом и клиентом не исчезла. Я согласен с Ф.Василюком, который придает этапу молчания важное значение как этапа, следом за которым идет “молитва”[ , 141-145]. Только не религиозная молитва, не молитва к богу в традиционном смысле этого действия, а обращение к своей человеческой сути, в которой присутствует божественное, божественная искра (М. Бубер) К этому своему истинному Я и обращена молитва – диалог. Таким образом, в психотерапевтическом смысле, молиться означает не что иное как вступить в диалог с самим собой. Задача психолога разбудить человека социального и подготовить его к встрече с человеком реальным, психологическим. Говоря языком Л.С.Выготского, психолог организует встречу человека “для других” с человеком “в себе”, чтобы помочь стать человеком “для себя”, т.е. освободиться. Молчание как возможность смотрения в себя. Получив последнее предостережение: “ты ничего не видишь”, у К. возникла передышка. Священник предоставил ему последнюю возможность выйти на путь жизни. Однако, К. не увидел и не услышал этого знака. Его мысли во время долгого молчания были обращены по прежнему во вне. Он ничего не понял, он не принял сигнала всмотреться в себя, не принял реальной помощи, он ждал совета. Молчание он использовал бездарно. Главное о чем он думал во время паузы: “вполне возможно, что священник даст ему решающий и вполне приемлемый совет”. Вот если бы он дал мне совет как жить вне процесса. По существу Й.К просил совета: “как жить вне жизни”. Проповедь как и психотерапия – есть совместная весть о сущностном. Для чего должно произойти соединение душ, произойти выход на отношение “Я” – “Ты” (М.Бубер, М.Бахтин). Однако, фактически Й. умер (психологическая кома) до начала психотерапевтического процесса, до встречи. Психологическая смерть отразилось прежде всего на органах чувств. “Ты ...уже ничего не видишь”-- поставил священник неутешительный диагноз. Принятие решения. Почувствовав что-то неприятное для себя, К. стал быстро оправдываться и искать причину молчания и темноты в его судьбе. Извинительным тоном пытался нарушить молчание священника “Ты рассердился на меня? Видно ты сам не знаешь какому правосудию служишь.” К. считает, что он вправе получить от капеллана тюрьмы четких инструкций как себя вести и что говорить. Что это за капеллан, священник терапевт, который не “знает как надо” Он не получил ответа и тогда он продолжил разговор: ”Конечно, я знаю только то, что меня касается” Принятия решения завершающий и наиболее болезненный этап психотерапии. Клиент изо всех сил стремится уйти от решения. Вся проблема очень часто и состоит в том, что человек не хочет, избегает принятия решения. Придя на психотерапевтическую сессию, он пытается делегировать принятие решения терапевту. Здесь, в романе Ф.Кафки, в этой роли выступает капеланн тюрьмы. Все поведение Йозефа, весь текст можно свести к одной мысли, повторяемой в разных вариантах: не отпускай меня, пойми меня, скажи, как мне действовать. Даже расставание он пытается остановить словами: Тебе больше ничего от меня не нужно. На что священник естественно отвечает “Нет”. “В терапии пациент изо всех сил стремиться заставить или убедить терапевта принять решение за него, и одна из главных задач терапевта – сопротивляться манипулированию со стороны пациента, направленному на то, чтобы он взял на себя заботу о пациенте”[Ялом ,367]. Вот как уходит капеллан от попытки манипулирования в романе. Возглас Й. Тебе больше ничего от меня не нужно? Нет. Но ты был добр ко мне, а теперь отпускаешь меня, будто тебе до меня дела нет. Но ведь тебе нужно уйти? Да, конечно. Я служу суду (человечеству), Почему же мне должно быть что-то нужно от тебя? Суду ничего от тебя не нужно. Суд принимает тебя, когда ты приходишь, и отпускает, когда ты уходишь. Крик как признак отчаяния (Второе нарушение правил). Можно ли предположить, что в нормальном психотерапевтическом процессе терапевт станет кричать на клиента. Я не беру во внимание крайне редкие исключения (Алексейчик). И вдруг священник закричал сверху: — Неужели ты за два шага уже ничего не видишь? Окрик прозвучал гневно. Это был крик против воли, против правил психотерапевтического процесса. В крике звучит голос не профессионала, а голос человека, голос человеческого отчаяния. Отчаяние собственного бессилия, в котором неспособность помочь, в котором боль по потере души человеческой. Крик как последняя, отчаянная попытка достучаться до сознания погибающего человека Имеет ли право психотерапевт, священник кричать, выходить из себя, т.е. выражать свои чувства, которые его волнуют в момент психотерапевтической сессии, бурно реагировать на поведение клиента? Этот вопрос можно поставить и по-другому имеет ли право психотерапевт входить в Я-ты отношения по М. Буберу, в отношения любви в смысле понимании А. Маслоу и Э. Фромм. Мы застали нашего героя за терапевтической беседой в то время, когда проблема задержании К., задержки в его развитии, приняла угрожающие размеры. Время, отпущенное на спасение, заканчивается, потенциальное, спящее “ты” клиента не разбужено, дальше наступает смерть физическая. Т. выбрал путь раскрытия внутренних сил и тенденций, путь помощи в актуализации собственных сил клиента. Но клиент-то ожидал от священника четкую позицию и правильные взгляды на происходящее драматическое, непонятное событие в его жизни. Он хотел, чтобы ему “навязали” (М.Бубер) правильную позицию и правильные взгляды. Что происходило в душе священника мы можем только догадываться но одно несомненно: перед собой он явственно увидел погибающую душу и уже “ничто на свете не сумеет пробудить ее” (А. Экзюпери). И вдруг — крик (для К. это было вдруг, но этот крик выходил из всей логики неудавшегося терапевтического сеанса). Данный крик был уже не крик, способный разбудить спящего, а крик одной души по поводу гибели другой души. Еще одна ремарка. К. так и не освободился от неудобной позы, в которую его сознательно поставил священник. Заискивающая поза должна была подтолкнуть страдающего к какому-нибудь самостоятельному действию. Хотя было изменению пространственного расположения, но наш герой не мог нарушить то, что шло сверху в прямом и тем более в переносном смысле этого слова. Он так и оставался в позиции заискивающего Сближение как отдаление. К. — Не сойдешь ли ты вниз, проповеди ведь все равно уже читать не придется. Спустись ко мне. Т. — Сейчас я смогу сойти вниз. Сначала я должен поговорить с тобой на расстоянии. А то на меня очень легко повлиять, и я забываю свои обязанности. Что означает в психотерапии расстояние, дистанция. Расположение в пространстве или как все в романе символ отношения. Приближение не означает сближение позиций, а скорее принятие другой в ущерб своей. Для Йозефа сближение означало возможность получить правильный совет, означало подсказку в выборе правильного поведения в ситуации выбора. Предыдущая дистанция и взаиморасположения участников психотерапевтического процесса была неудобна прежде всего для клиента, но он не сделал попытки изменить. Побудительная ситуация не смогла спровоцировать Йозефа к действию. Почему у терапевта возникли серьезные опасения, что сближение может отрицательно сказаться на выполнении обязанностей. Так ли нужна определенная дистанция в психотерапевтическом процессе? Близость есть синоним открытости? Или синоним любви. Оппозиция открытость — любовь, что отразилось в оппозиции взглядов А. Маслоу и Э. Фромма. Притча “Заблуждение во Введении к Закону”. Легенда, метафора, притча, сон – все это специфический язык практической психологии, язык в котором очень часто и проходит терапевтический процесс. Эти литературные формы редко выстраиваются в объемные научные тексты. Отсюда сложность и неоднозначность интерпретации, но в этом их и сила. Конечно, существуют прекрасные толкователи сновидений, к которым правоверные психоаналитики непрестанно обращаются, если из памяти выскочила “правильная” интерпретация*. Иногда достаточно метафоры, которую использует клиент или терапевт, чтобы подтолкнуть участников психотерапевтического процесса к прояснению затянувшегося топтания на месте, к нахождению выхода из проблемной ситуации. Вот почему психотерапевты так внимательно относятся к любой оговорке, любому метафорическому высказыванию клиента. В психотерапевтическом процессе Й. Кафки изложена притча-легенда, которая занимает полторы страницы текста. Эта притча имеет символическое обозначение “Заблуждение во Введении к Закону”. Закон с большой буквы, что свидетельствует, что речь идет не о каком-нибудь частном законе, регламентирующим какую-то область человеческой жизни, а о законе вообще, который регламентирует человеческое бытие вообще. У врат закона стоит привратник. И приходит к привратнику поселянин и просит пропустить его к Закону. Но привратник говорит, что в настоящую минуту он пропустить не может. Может ли он войти туда впоследствии, спрашивает поселянин. “Возможно, — отвечает привратник, — но сейчас войти нельзя”. “Если тебе так не терпится – попытайся войти, не слушай моего запрета”. Асоциальное. Не слушай других, делай то что считаешь нужным. Но тут же страж закона заявляет поселянину: “Но знай могущество мое велико, А ведь я только самый ничтожный из стражей. Там, от покоя к покою, стоят привратники, один могущественнее другого. Уже третий из них внушал мне невыносимый страх”. Не ожидал таких препон поселянин, ведь доступ к Закону должен быть открыт для всех, в любой час, думал он. Заблуждение. Доступ к Закону должен быть открыт или закрыт кем-то. В психологической действительности (в человеческой действительности) только сам человек что-то открывает себе или что-то закрывает от себя. В данном случае мы опять возвращаемся к проблеме изоляции и ответственности и одиночества (П.Тиллих). Но взглянув на суровый вид стража, он решил подождать, пока не разрешат войти. Привратник подал ему скамеечку и позволил присесть в стороне, у входа. И сидит он там день за днем и год за годом. Докучает привратника просьбой, чтобы тот его пропустил. Иногда привратник допрашивает его, выпытывает, откуда он родом и многое другое, но вопросы задает безучастно, как важный господин, и под конец непрестанно повторяет, что пропустить его он еще не может. Предубеждение. Биография человека, его достоинства и недостатки, его профессиональный статус не дает никаких привилегий, никаких преимуществ при определении пропуска к себе. Внешние заслуги важны другим и для другого: при распределении премии или квартир, но когда идет речь о сущности бытия никакие связи не помогут3. Если человек не реализовал то, что в нем заложено, он отвечает перед самим собой, он судим сам собою. Экзистенциональная вина как базисная тревога человеческого существования является главным двигателем самореализации человека. Поселянин изучил и знает каждую блоху в его меховом воротнике, и он молит даже этих блох помочь ему уговорить привратника Много добра взял с собой в дорогу поселянин, и все, даже самое ценное, он отдает, чтобы подкупить привратника. А тот все принимает, но при этом говорит: “Беру, чтобы ты не думал, будто ты что-то упустил”. Так у врат Закона и прошла жизнь поселянина. Перед смертью все, что он испытал за долгие годы, сводится в его мыслях к одному вопросу. Он задает его. “Ведь все люди стремятся к Закону, как же случилось, что за все эти долгие годы никто, кроме меня, не требовал, чтобы его пропустили?” И только когда привратник увидел, что поселянин уже совсем отходит, он кричит ему изо всех сил, чтобы тот еще успел услыхать ответ: Откровение. “Никому сюда входа нет, эти врата были предназначены для тебя одного! Теперь пойду и запру их”. Итак, притча закончилась простой мыслью: у каждого свой путь к закону и никто не может ни запретить, ни разрешить пойти по твоему пути. Это только твой путь, это только твой выбор. Как же понял эту притчу К. Привратник обманул этого человека, так открыл спасительную правду, когда этому человеку уже ничем нельзя было помочь. “Иозеф К. не понимает притчу; более того, до самого конца, когда он умирает “как собака”, он продолжает искать помощи от какого-либо внешнего источника”[ ,321]. Поселянин в романе Кафки был виновен – не только в том, что вел неживую жизнь, ожидал позволения от другого, не овладевал своей жизнью, не проходил через врата, предназначенные для него одного; он был виновен в том, что не принимал свою вину, не использовал ее как проводника вовнутрь, не сознавался “безусловно— акт в результате которого врата бы “распахнулись”. Итак, Иозеф К. был вызван на суд экзистенциональной виной, но он предпочел уклоняться от вызова интерпретируя вину традиционным образом. Он везде заявлял о своей невиновности – ведь он действительно не совершал никаких преступлений против других, а против себя? Но экзистенциональная вина происходит от упущения (И.Ялом). Иозеф К. виноват вследствие не сделанного им в его жизни. Экзистенциональная вина рассматривается писателем как зов изнутри, который при внимательном к нему отношению может стать нашим проводником к личностной самореализации. В конце любого текста логично следует заключение. Автор пытается подвести итоги и понять самому зачем этот текст лег на бумагу, кто его читатель и главное что дальше после точки. Первый вывод. Ф. Кафка поднимает экзистенциональные проблемы и прежде всего проблему экзистенциональной вины и сопровождающей ее базисной тревоги. Для современного практического психолога и тем более академического эта проблема не входит в число актуальных. В академической психологии сделать карьеру, занимаясь эмпирическим изучением экзистенциональных вопросов крайне трудно. Главные посылки экзистенциональной психологии таковы, что применение к ней методов эмпирического исследования невозможно или неадекватно. Фундаментальное требование эмпирического исследования: экспериментатор должен изучать сложный человеческий организм путем расчленения его на составные части, каждая из которых должна быть достаточна проста, чтобы быть доступной эмпирическому изучению — противоречит базовому экзистенциональному принципу [ 28]. Вывод второй. Современная социально-культурная ситуация развития характеризуется серьезным изменением отношения человека к различным правилам запретам ограничением. Мы живем в эпоху полупросвещенной анархии. Это накладывает своеобразные ограничения на возможности некоторых классических психотерапевтических техник помочь человеку. Такова судьба психоанализа. Вывод третий. Эпоха заката (П.Тиллих). Вывод четвертый. Проблема мировоззрения и практической психологии. Я глубоко уверен, что психология обречена на создание тесного союза с философией. Период противоестественной связи с естественными науками, который длился целый век, во многих странах прошел или проходит. Личность нельзя рассматривать под микроскопом – ничего человеческого там не увидишь: чем больше разрешительная сила прибора, тем больше тумана на стекле. Только философия поднимает вопрос: как жить и зачем жить? И если философия пытается решить этот вопрос за все человечество, то психология – за отдельного человека. |