Фредрик Перлз - Теория гештальт терапии. Перлз Теория гештальттерапии
![]()
|
(Schachtel) считал совершенно необходимым восстановить способность к детскому способу восприятия мира; это должно освободить не фактическую биографию, но «первичный процесс мышления». Нет ничего более неудачного, чем поспешное и небрежное использование слов «инфантильный» и «зрелый». Даже когда «инфантильное состояние» и не рассматривается как зло в самих детях, их черты вызывают неодобрение в «зрелости» просто по определению, без различия между чертами, которые человек естественно перерастает, теми, которые присутствуют всегда, и теми, которые необходимо сохранить, но они стерты почти у всех взрослых. Понятие «зрелость», особенно среди тех, кто претендует на то, что относится к «свободным личностям», выражается в интересе к тому, чтобы избежать излишней регламентации в рамках ценное- тей обыденного общества, требующего платить долги и исполнять свои обязанности.
Мы видели, что, если рассматривать младенца как неотъемлемую часть поля, в котором взрослые являются другой частью, его нельзя назвать изолированным или беспомощным. Современный ребенок растет в обстановке более надежной, насыщенной информацией и новыми связями, окруженный новейшей техникой. В связи с этим некоторые функции, принадлежащие данному полю в прошлом, видоизменены: например, он стал более автономным, более подвижным, эти свойства можно теперь считать неотъемлемой частью его новой самости. Таким образом, функция заботы, столь необходимая в прошлом и возложенная на другого, может становиться разными способами собственной заботой о себе. Но рассмотрим соответствующее чувство и мотивацию. Было бы трагично, если в видоизмененном целом прошлое ощущение свой «зависимости от социального целого как его части» было бы просто стерто. Тогда оно должно было бы быть «введено» лишь как часть зрелых отношений, в то время как в действительности это — согревающее душу продолжение младенческой позиции. И опять же, такое типично инфантильное поведение, как исследование своего тела и очарованность прегенитальными удовольствиями, естественным образом становится менее интересным, когда все уже исследовано, и установилось доминирование генитальных желаний. Но очень печально, когда телесное удовлетворение и импульс к исследованию тела подавлены — это, определенно, создает неважных любовников. Когда так называемые инфантильные черты, такие как цепляние и сосание, возвращаются после подавления, они отвечают на зрелую потребность, но язык их выражения и пропорции часто архаичны до смешного. Но это в большой мере происходит из-за незавершенных ситуаций, порожденных проекциями взрослых, которые форсируют преждевременное взросление. Или еще: младенцы экспериментируют с бессмысленными слогами и играют со звуками и органами звукоизвлечения; следствием этого становится появление великих поэтов, и не потому, что это «инфантильно», но потому, что это часть богатства человеческой речи. Это уж точно не признак зрелости, когда пациент настолько скован, что может говорить только «правильными» предложениями и ровным тоном.
Мы можем выделить четыре основных контекста, в которых Фрейд говорил о созревании:
В каждом из них он сделал расщепление абсолютным, и каждый функционально усиливает расщепление других. Однако, в общем и целом, Фрейд не был склонен использовать различие между «инфантильным» и «зрелым», или даже между «пер вичным» и «вторичным» процессами для того, чтобы подчеркнуть несостоятельность ребенка.
Эта работа по саморегуляции организма завершается в самые ранние годы. Но на продолжение детских практик большинство терапевтов смотрит крайне прохладно. Сексуальная раскрепощенность не осуждается, но и радостно о ней не говорят. На искусство, направленное на сексуальное возбуждение, смотрят неодобрительно, отвергая опыт наглядной эротичности примитивных и наиболее жизнеспособных высоких культур; однако, если человека не радует даже это, что же его тогда вообще может радовать? Эротическое любопытство вызывает отвращение, хотя на нем основываются все романы, которые пишут и читают, и театральные постановки всех видов. И вообще, в манерах совершенно недостаточно поцелуев и ласк между друзьями, и дружеского исследования незнакомцев, при очевидности этих проявлений у других общественных животных. То же можно сказать о своего рода первичном гомосексуализме, основой которого является нарциссическое исследование, который скорее осуждается, чем поощряется. В результате, как отмечал Ференци, развивается одержимость гетеросексуальностью, которая делает нормальную общественную жизнь невозможной, поскольку каждый мужчина ревниво враждебен ко всем остальным.
Можно расценить эту работу по саморегуляции организма как изменение и усложнение поля организм/социум путем увеличения числа включенных элементов, роста подвижности каждого и его возможности выбирать, и способности соотносить себя с более высокими уровнями. Таким образом, дитя, которое учится ходить, разговаривать, жевать, прилагать больше силы, спонтанно прекращает цепляться как сосунок и предъявляет собственные требования. Однако, с другими объектами сохраняются сыновние отношения доверия, послушания, чувство зависимости от общества, требование питания и ласк как неотъемлемого права, и права рожденного свободным наследника природы чувствовать себя дома в этом мире. Если мир и общество, которые мы создали, не так уж и пронизаны доверием и уверенностью в поддержке, человек обнаружит это для себя без того, чтобы терапевт сообщил ему, что его отношение к миру инфантильно. Так же и в образовании: это прекрасно — «не принимать на веру ничего, в чем вы сами не убедились», однако частью процесса обучения является вера в доброжелательных учителей и классические авторитеты, чью точку зрения мы для начала принимаем, затем проверяем, обдумываем, делаем нашей собственной или отвергаем. Когда мы больше не находим отдельных персон в качестве таких учителей, мы переносим такое отношение на весь мир в целом. Исключительный восторг терапевтов по поводу независимости - это отражение (и как имитация, и как реакция) нашего современного общества, полного одиночества и принуждения И очень занятно смотреть, как их терапевтическая процедура - вместо того, чтобы быть чем-то вроде учителя, который, принимая свой авторитет, которым его свободно наделяют, тренирует своих учеников помогать себе самим - имитирует поведение сначала плохого, а потом слишком хорошего родителя, на которого переносится невротическая привязанность; и затем он ее внезапно прерывает и посылает ребенка вон, самого заботиться о себе.
Но мы думаем, что проблема поставлена неверно. В первую очередь, Фрейд неизменно робок в возлагании надежд на возможность радикальных перемен в социальной действительности, которые могли бы сделать ее более соответствующей детским желаниям (никуда не исчезнувшим). Например, получить возможность чуть-чуть большего беспорядка, грязи, аффекта, невнимания правительства, и так далее. Создается такое впечатление, что он постоянно колеблется между обронзовевшими установками своей теории и мучительной запутанностью собственных чувств. Но так же неверно он интерпретировал и поведение самих детей, вырывая его из контекста и рассматривая с точки зрения очень предубежденного взрослого. Рассмотрим, например, ситуацию ожидания. Защитники зрелости согласны в том, что дети не могут ждать; они нетерпеливы. Каковы доказательства этого? Временно лишенный чего-то, что, как он «знает», он должен получить, маленький ребенок кричит и бьется. Но позже мы видим, что как только ребенок получает желаемое (или сразу после этого) — он немедленно становится безмятежным и сияющим. Нет никаких признаков того, что предыдущая драматическая сцена означала что-нибудь помимо того, чем она являлась. В чем же был ее смысл? Частично, сцена была рассчитана на убедительность; частично, это был затаенный страх реального лишения, поскольку знание обстоятельств, подтверждающих то, что желаемое будет в итоге получено, недостаточно. Все это — простое невежество, и оно исчезнет с ростом знания; оно возникает вовсе не из «инфантильного отношения». Но все же, остается кое-что интересное: сцена разыгрывается для собственной пользы, ради разрешения ничтожного напряжения. Плохо ли это? Далеко не доказывая того, что ребенок не может ждать, это подтверждает в точности то, что он способен к этому. И именно путем подпрыгивания от нетерпения: он обладает органической балансирующей техникой, применяемой в состоянии напряжения; и именно поэтому его удовлетворение чисто, полно и безоблачно. Это как раз взрослые не способны ждать — они утратили к этому навык; мы не устраиваем сцен, и поэтому наше негодование и страхи накапливаются, а потом мы пытаемся наслаждаться, будучи в действительности расстроенными и настороженными, с ощущением небезопасности. Какой же вред в детских драмах? Они оскорбляют взрослую аудиторию потому, что взрослые подавляют подобные истерики, не из-за звуков и ярости, которыми они сопровождаются, а из-за бессознательного отвлечения и развлечения. То, что здесь называется зрелостью, более всего напоминает невроз. Но если мы думаем о взрослых греках из эпоса или трагедий, или о родоначальниках и царях из Библии, то мы замечаем, что они — без ущерба для их интеллекта или чувства ответственности, — ведут себя самым инфантильным образом. Рассмотрим вновь удивительную способность ребенка галлюцинировать во время игры. Он обращается с палкой так, как будто это кораблик, с песком — как будто это еда, с камнями — как будто это его приятели. «Зрелый» взрослый мужественно встречает факты, — когда он сломлен, то бежит в воспоминания и построение планов, но никогда в откровенные галлюцинации, если он не зашел уже слишком далеко. Хорошо ли это? Вопрос: какая реальность важна? До тех пор, пока осязаемая деятельность продолжается достаточно хорошо, ребенок примет любые опоры; сердцевиной реального является, в любом случае, действие. «Зрелый» человек относительно порабощен, но не реальностью, а ее невротически фиксированной абстракцией, а именно, «знанием», которое потеряло свою способность служить средством для использования, действия и счастья. (Мы не имеем в виду чистое знание, которое является трудной формой игры.) Когда абстракция заменяет собой реальность, воображение оказывается задушенным, а с ним и любая инициатива, эксперимент, и перспективы, и открытость чему-либо новому; все изобретения, так или иначе, проверяют реальность: а может быть, она устроена иначе? Именно поэтому они и увеличивает, в конечном счете, эффективность деятельности. Однако, все взрослые (за исключением больших художников и ученых) невро- тизированы именно таким образом. Их зрелость - это полная страха предубежденность по отношению к действительности, а не открытое и искреннее принятие ее такой, какова она есть. И конечно, в то время, когда взрослый уже намертво «застрял» в действительности, он проецирует на нее самое худшее безумие и совершает глупейшие рационализации. Ребенок прекрасно различает мечту и реальность. В действительности, он различает четыре вещи: реальность, как-будто реальность, притворство, и «давайте притворимся, что...» (самый слабый пункт, поскольку у ребенка не слишком развито чувство юмора). Он может быть настоящим индейцем, используя палку, как будто это ружье, однако избегает реальных автомобилей. Нельзя сказать, что детскому любопытству или способности к обучению наносится вред их свободной фантазией. Наоборот, фантазия функционирует как необходимый посредник между принципом удовольствия и принципом реальности: с одной стороны, это — драма, где можно что-то попробовать и стать специалистом, с другой — терапия, позволяющая примириться со странной и горькой реальностью (например, при игре в школу). Короче говоря, когда терапевт предлагает пациенту повзрослеть и посмотреть в лицо реальности, он зачастую имеет в виду не конкретную действительность, в которой возможно творческое приспособление, но определенную повседневную ситуацию, с которой часто лучше иметь дело без того, чтобы прямо смотреть ей в лицо. Другая инфантильная черта, которая, как предполагается, может показать путь достижения зрелости - это свободная агрессивность ребенка. Глава 8 будет посвящена торможению агрессии в нашей взрослой жизни. Здесь же мы хотели бы только подчеркнуть, что беспорядочные удары маленького ребенка всегда направлены на того, перед кем его сила - ничто, и вывод, что он имел в виду уничтожение противника, похож на проекцию взрослых. Грозные удары мальчишеских кулаков направлены только на врагов. Так собака, играя, покусывает, однако, не кусает по-настоящему. И в заключение, когда мы говорим о способности зрелого человека приспособиться к действительности, не следует ли спросить (ведь все стесняются затрагивать эти вопросы): не в интересах ли западного урбанистического индустриального общества, капиталистов или социалистов, стоящих у власти, создана такая картина реальности? Правда ли, что другие культуры, более безвкусные в одежде, жадные в физических удовольствиях, не столь утонченные в манерах, беспорядочные в управлении, более склочные и предприимчивые в поведении, были или продолжают по этой причине быть менее зрелыми?
Позже парафрейдисты научились с подозрением относиться к отцовскому и другим авторитетам, делая упор скорее на контрасте между «безответственным ребенком» и «ответственным взрослым», который отвечает за свои действия и их последствия. Ответственность в этом смысле оказывается своего рода договорными отношениями с другими взрослыми. Мы вновь можем интерпретировать этот рост ответственности как саморегуляцию организма в меняющемся поле. Безответственность ребенка следует из его зависимости; в определенной степени он - часть родительского поля, поэтому он не несет ответственности перед собой за свое поведение. Становясь более мобильным, овладевая осмысленной речью, персональными отношениями и возможностью выбора, ребенок начинает быть требовательным к самому себе, подразумевать связь между обещанием и исполнением, намерением и воплощением, выбором и последствиями. И контрактные отношения воспринимаются в большей степени не как обязанность, а как следствие чувства симметрии, которое очень сильно в молодых людях. С наступлением стадии приобретения авторитета, будь то авторитет учителя или родительский, поле изменяется вновь: независимому человеку теперь уже недостаточно ответственности только за самого себя, поскольку другие начинают инстинктивно тянуться к нему или даже от него зависеть, просто потому, что он обладает такой способностью, и они дают ему, в свою очередь, поводы для новых действий. Это большая редкость — человек, достаточно зрелый для того, чтобы советовать, руководить и заботиться без смущения, доминирования и тому подобного — только потому, что положение обязывает, отказывающийся от своих «независимых» интересов как реально менее интересных. С этой точки зрения, ребенок безответственен. Но существует основополагающий фундамент ответственности, и в нем у ребенка имеется огромное преимущество перед большинством взрослых. Это та серьезность, с которой ребенок берется за решение любой задачи, даже если эта задача — игра. Ребенок может быть непостоянным, бросать начатое, но уж если он чем-то занят, он отдается этому занятию целиком. Взрослый (частично потому, что он так озабочен ответственностью за самого себя) меньше увлекается. Лишь одаренные люди сохраняют эту детскую способность; обычно взрослые обнаруживают себя опутанными ответственностью за вещи, которые их не особенно интересуют. Проблема совсем не в том, что средний человек безот- ветствен, скорее уж он слишком ответствен, чересчур скрупулезно придерживается расписания, не позволяет себе побыть больным или усталым, оплачивает счета прежде, чем запасется едой, слишком узко ведет собственный бизнес, боится риска. Не будет ли более мудрым теперь вывести вперед вместо ответственности и ее простого отрицания, детское противопоставление серьезности и каприза, при котором оба эти состояния оцениваются положительно? Серьезное - это активность, которой человек предан и которую не может бросить, потому что самость как единое целое вовлечена в завершение ситуации, которая включает в себя реальность. Игра более капризна, потому что действительность в ней галлюцинаторна, и ее можно прервать. Если сказать человеку: «Это — безответственное поведение», — то он чувствует себя виноватым и принуждает себя, пытаясь исправиться. Но если человек слышит: «Вы не очень всерьез этим занимаетесь», — у него есть возможность решить (или не решить), насколько серьезно для него это дело; он может признать, что играет, или что это просто его каприз. Если он решает принять эту деятельность всерьез, то начинает обращать внимание на реальные качества объекта и свои отношения с ним, и это — побуждение к развитию. Безответственный человек — это тот, кто не в состоянии всерьез отнестись к тому, что действительно этого требует. Дилетант по собственному капризу играет с искусством, он доставляет себе удовольствие, но не несет ответственности за результат. Любитель играет с искусством всерьез, он ответствен перед ним (например, перед его выразительными средствами и структурой), но ему не нужно полностью ему отдаваться. Художник относится к искусству серьезно, и он абсолютно ему предан.
Мы заключили, что неправильно говорить о «детском отношении» как о чем-то, что следует преодолеть, а о «зрелом отношении» — как о контрастирующей цели, которая должна быть достигнута. Вместе с ростом ребенка изменяется поле организм/окружающая среда: это создает изменения в чувствах, смыслах, изменение подходящих объектов, постоянных чувств к ним. Многие черты и проявления, свойственные детям, перестают быть важными; появляются новые, взрослые черты, и, таким образом, увеличение силы, знаний, плодовитости и технических навыков постепенно образует новое целое. В то же время, часто изменяются только подходящие объекты; мы не должны забывать, что между детскими и взрослыми чувствами существует неразрывная связь, тогда как в невротическом обществе обычно проецируется неверная оценка детства, и многие из наиболее прекрасных и полезных сил, присущих взрослым, проявляющихся в наиболее творческих людях, рассматриваются как всего лишь ребячество. Особенно в психотерапии: привычная нерешительность, дотошность, неспособность к совершению поступков и чрезмерное чувство ответственности (черты большинства взрослых людей) — невротичны. В то же время, спонтанность, воображение, искренность и игривость, прямое выражение чувств (детские черты) — свидетельствуют о здоровье.
Существует «прошлое», которое потеряно и должно быть восстановлено. В начале этой главы мы говорили о прошлом и будущем; о тех, кто вспоминает, и тех, кто строит планы, о ранней сцене и плане жизни. Почему мы посвятили все наше пространство прошедшему? Это проявляют себя невротические проблемы тех, кто вспоминает и пытается посредством всего лишь слов пережить незавершенные ситуации прошлого, требующие восстановления потерянных чувств и отношений. С теми же, кто строит планы и также пытается обойтись только словами, трудность состоит не в том, что потеряно, но в том, что фальшиво присутствует — интроекции, фальшивые идеалы, усиленные идентификации, которые блокируют путь и должны быть разрушены, если человек ищет себя. Поэтому мы предпочитаем обсудить это в главе, посвященной Агрессии. Вербальное воспоминание кажется сухим и безжизненным, поскольку прошлое состоит из неизменных частей. Они оживают, только будучи связаны с потребностями, присутствующими в настоящий момент, которые имеют возможность изменения. С другой стороны, предчувствие, выраженное вербально, кажется глупым и пустым, поскольку будущее состоит из деталей, которые могут меняться любыми мыслимыми способами, если только эти перемены не ограничены некоторой уже существующей потребностью и имеющимися в распоряжении индивида силами. В невротических предвосхищениях существует фиксированная форма в неопределенном будущем, которая возникает-из некоего интроецированного идеала или концепции это, жизненного плана. Словесный прорицатель вызывает скуку своей патетикой, поскольку это не он сам говорит; он подобен чучелу чревовещателя, и не имеет значения, что он пытается вещать. В этих терминах, мы опять можем дать предварительное определение существующей действительности. Настоящее - это частный опыт, который каждый может растворить в различных существующих возможностях, и преобразовать эти возможности в отдельную конкретную новую частность. Глава 6 Человеческая природа и антропология невроза
В предыдущей главе мы обсуждали важность восстановления «утерянного», того, что подавлено, а именно, детских ресурсов в зрелом человеке. Теперь давайте расширим наш обзор и поговорим немного о том, что «утеряно» в нашей взрослой культуре и в настоящем использовании человеческих возможностей. В меняющихся полях, порожденных новыми силами и новыми объектами, многие чувства и отношения, которые при здоровом развитии должны продолжаться и использоваться, обойдены или подавлены. Эта глава посвящена патологической антропологии. Предмет антропологии — связь между анатомией, физиологией, способностями человека и его деятельностью и культурой. Именно так она трактовалась в семнадцатом и восемнадцатом столетиях (найдя свое высочайшее проявление, вероятно, в антропологии Канта): например, что такое смех? Как он культурально проявляет себя для благосостояния человека? Чаще же антропологи теряли взаимосвязь как предмет своей науки, и их книги демонстрируют удивительное расщепление на две не связанные между собой дисциплины: физическая антропология (эволюция и расоведение) и культурная антропология (своего рода историческая социология). К примеру, важным положением культурной антропологии является следующее: технические новшества (например, новый плуг) распространяются быстро в прилегающие области, а моральные инновации — медленно и с трудом. Но данное суждение было оставлено без доказательств, как будто бы этот факт является следствием природы этих культурных объектов, а не природы или условных рефлексов рассматриваемых животных. Люди, несущие культуру, в свою очередь, сформированы той культурой, которую они несут. Сравнительно недавно, главным образом под влиянием идей психоанализа, вновь стали изучать классические биологически/культуральные взаимосвязи: в контексте раннего обучения детей, сексуальных практик и так далее. И мы готовы.предложить здесь несколько биологически/культу рал ьных спекуляций с точки зрения патологической психологии.
Очевидна важность антропологического вопроса: «Что такое Человек?», особенно если учитывать, что медицинская психология имеет «двойное подчинение». Как отрасль медицины, она заинтересована «просто» в биологическом здоровье. Это понятие включает в себя не только здоровое функционирование и отсутствие боли, но полноту чувства и удовольствие; не только ощущения, но и отчетливое осознавание; не только отсутствие паралича, но изящество и энергичность. Если в процессе психотерапии, имеющей дело с психосоматическим единством, будет достигаться этот вид здоровья — ее существование может быть оправдано. В медицине критерии здоровья довольно определенны и научно установлены; мы знаем, когда орган функционирует хорошо. Этот аспект «человеческой природы» однозначен. Но не существует «просто» биологического функционирования (например, не существует «просто» сексуального влечения, без любви либо ее избегания). Поэтому медицинских средств недостаточно. Помимо собственно медицинских (так или иначе, главных) целей терапии, предметом обмена мнениями стала норма здоровья и «природы». Пациент - это больной человек, и человек до конца не познаваемый, поскольку он постоянно изменяет себя и окружающие условия. Его природа на удивление изменчива. Однако, в то же время, он не так податлив, чтобы его природа была неразличима, как, кажется, считают некоторые демократические социологи и фашистские политические деятели. Она одновременно удивительно устойчива, примером чего могут быть невротические реакции индивидов, а также глупость, вялость и ригидность большинства. В психотерапии эти изменения состояния крайне существенны, поскольку они составляют важнейший интерес пациента; они включают в себя и влекут за собой его страхи и чувство вины, так же как и его надежды на то, что он может из себя сделать. Они возбуждают его волнение — это единственное, что действительно волнует — и организуют осознание и поведение. Без этих, присущих лишь человеку, интересов не может идти речь о каком-либо биологическом здоровье или достижении его посредством психотерапии.
Таким образом, врач бьется в поисках моделей и теорий того, что именно является оживлением человеческого в человеке. (В Главе 4 мы уже обсудили несколько таких теорий.) Вот почему Фрейд настаивал на том, что лучшими психотерапевтами становятся не собственно медики, но, в сотрудничестве с ними, литераторы, преподаватели, адвокаты или социальные работники. Они понимают человеческую природу, больше связаны с людьми и идеями, и не согласились потратить всю свою юность лишь на приобретение специальности. Задача, конечно, крайне упростилась бы, если бы у нас существовали достойные социальные учреждения и соглашения, которые приносили бы удовлетворение и способствовали личностному росту. Тогда могла бы быть выделена условная норма — то, что значит быть полноценным человеком в данной специфической культуре. Вопрос тогда не был бы принципиальным, а представлял собой казуистическое приложение к каждому конкретному случаю. Если бы мы имели разумные институции, ни о каких невротиках не было бы речи. Но, применительно ,к нашим учреждениям, мы не можем говорить даже «просто» о биологическом здоровье, и формы индивидуальных симптомов - лишь реакция на жесткие социальные ошибки. Так, далекий от того, чтобы иметь возможность привести в норму социальные институты, терапевт вынужден более рассчитывать на саморазвивающуюся интеграцию пациента в том случае, если пациент учится скорее приспосабливать среду к себе, чем «ломать» себя в угоду обществу. Вместо динамичного соединения потребностей и социальных соглашений, в котором люди могли бы исследовать себя и других, и открывать себя и других, приходится думать о трех непримиримых абстракциях: всего лишь животное, измученная индивидуальная самость и социальное давление. Нормальный человек или держит себя в неведении относительно этой яростной войны внутри него (не замечает ее проявлений в собственном поведении и хранит ее в «спящем» виде), или осознает эту проблему и заключил очень непростое «перемирие», ухватившись за безопасные возможности. В любом случае, на примирение потрачено много энергии, и в жертву принесены многие ценные человеческие возможности. Раздирающие невротика конфликты ведут к истощению, противоречиям и крушению. Неверно было бы на основании этого заключить, что он каким-то образом слабее, чем нормальный человек, поскольку часто большая одаренность может быть общественно опасна. Имеется существенное различие между нормальным человеком и невротиком, но оно не таково, чтобы, когда невротик приходит в качестве пациента и ставит перед доктором серьезную практическую проблему, доктор мог поставить себе целью нормальное приспособление, так же, как, принимая больного туберкулезом, он ориентируется на достижение здоровья и выписку. Скорее, терапевт должен надеяться, что, когда пациент начнет реинтегрироваться, он окажется более «человечным», чем можно было ожидать, или даже чем сам терапевт. (В дальнейшем не следует забывать, что, в ряду пациентов психотерапии, различие между нормальным и невротиком становится менее чем несущественным; это определенно может ввести в заблуждение. Все большее количество пациентов вообще не «больны»; они вполне «адекватны»; целью их прихода к врачу является желание получать больше от жизни и от себя, и они полагают, что психотерапия может им в этом помочь. Возможно, это придает им слишком много оптимизма на свой счет, но это еще и доказательство того, что они лучше многих средних людей, а не наоборот.)
Невроз также является частью человеческой природы и имеет свою антропологию. Раздвоение личности — крушение как форма равновесия — возможно, недавно приобретенная возможность человеческой природы, ей всего несколько тысяч лет. Но оно - одно из многих в длинном ряду эволюционных достижений, которые заслуживают краткого рассмотрения для того, чтобы понять, в какой точке мы находимся сейчас. Когда мы рассматриваем процесс саморегуляции организма, в котором доминирующие потребности, как только они возникают, оказываются в центре осознания, нас поражает не только замечательная система специфического приспособления, сигналов, координации и утонченных суждений, которые будут поддерживать общее равновесие, но также устройства, которые действуют как прокладки и предохранительные клапаны, призванные защитить границу контакта. Мы уже упоминали стирание, галлюцинации и сновидения, действия «понарошку» и подмену одного другим. Существуют также иммобилизация (притвориться мертвым), изоляция, механические неудачные попытки (навязчивое повторение), паническое бегство, и так далее. Человек — организм большой мощности и эффективности, но также и тот, кто может сталкиваться с грубым обращением и переживать плохие времена. Две стороны действуют вместе: способности ведут к приключениям, а приключения - к трудно стям. Человек должен быть гибким. Эти защитные функции, безусловно, играют ведущую роль в ментальных расстройствах, но сами по себе они здоровы. В самом деле, не желая показаться парадоксальными, мы могли бы сказать, что при неврозах функции самосохранения — способность к стиранию, искажению, изоляции, повторению, — которые столь эффектно представить «сумасшедшими», работают достаточно здоровым образом. Это как раз респектабельные функции ориентации и манипулирования в мире, особенно в социальном мире, не работают. В тонко отрегулированной целостности приспособления по обеспечению безопасности существуют для работы в экстремальных условиях, когда обычные функции нуждаются в отдыхе и восстановлении. Или, другими словами, когда потеряна ориентация и манипулирование невозможно, возбуждение и жизненность организма проявляют себя в аутизме и неподвижности. И еще, если мы говорим о социальном, или эпидемическом, неврозе, то патологически значимы не симптоматические социальные явления (диктаторы, войны, непонятное искусство, и т.п.), но нормальное знание и техники, обычный сдособ жизни. Задача патологической антропологии состоит в том, чтобы показать, что обычный путь культуры, или даже человеческого состояния в целом, является невротическим, и как он стал таким. Она призвана показать то, что было «утеряно» в человеческой природе, и, фактически, поставить эксперименты для ее восстановления. (Терапевтическая часть антропологии и социологии — это политика; но мы видим, что политика — возможно, к счастью,— вовсе этим не занимается.) При рассмотрении ступеней эволюции, приведшей к развитию современного человека и нашей цивилизации, мы сделали ударение не на том, на чем оно обычно делается: не на растущей мощи и достижениях, завоеванных каждым шагом человеческого развития, а на опасностях и уязвимых местах, которые становятся патологическими в случае прорыва. Новые возможности требуют более сложной интеграции, которая часто терпит неудачу.
Но, с другой стороны, голова теперь отдалена от непосредственного восприятия, и «ближние» ощущения — запаха и вкуса — отчасти атрофируются. Рот и зубы становятся менее пригодными для манипулирования; они перестают находиться в центре внимания интенсивно манипулирующего руками животного и реагировать напрямую (так, может появиться «зазор» между отвращением и спонтанным извержением). Челюсти и морда дегенерируют - и позже становятся одним из самых ригидных участков. Короче говоря, целостное поле организма и окружающей его среды постепенно увеличивается, одновременно в размере и сложности; но близкое контактирование становится более проблематичным. Вместе с вертикальным положением появляется необходимость балансировать и столь важная для позднейшей психологии опасность падения. Спина уже не такая гибкая, и голова в большей степени изолирована от остального тела и земли.
Оборотной стороной описанного процесса является потеря непосредственности и готовности сливаться в одно целое со средой. Образы предметов и абстрактные представления о них становятся помехой: человек с высоко развитым сознанием останавливается, чтобы сделать произвольный выбор, но затем он может забыть о цели или отвлечься от нее, и ситуация не будет завершена. Некоторые части прошлого, уместные или нет, все более и более окрашивают настоящее. В конце концов, собственное тело также становится объектом, — хотя и позже, так как оно воспринимается очень «близко».
Но, конечно же, социальная связь существовала и ранее; происходило общение и манипулирование физической и социальной средой. Вовсе не использование инструментов и языка соединяет вместе отдельных людей или рабочих с объектами; они уже находились в некоем организованном контакте — инструменты и язык являются лишь удобными видоизменениями контакта, который уже существует. Опасность, которая здесь содержится, такова: если исходное чувственное единение слабеет, высокоорганизованные абстракции — объект, персона, инструмент, слово — начинают восприниматься как первоначальная основа контакта, как будто, чтобы быть в со-прикосновении, требуется невероятная произвольная умственная активность. Таким образом, межличностные отношения становятся, прежде всего, вербальными, а рабочий без подходящего инструмента чувствует себя беспомощным. Дифференциация, которая существовала «наряду» с основной организацией, теперь существует вместо нее. Контакт уменьшается, речь теряет чувство, а поведение — грацию.
Но в неврозе это отделение становится роковым, так как оно облегчает предотвращение спонтанности; и основное практическое единство ощущений и движения оказывается утерянным. Обдумывание происходит скорее «вместо», чем «вместе»: невротик теряет осознание того, что существуют мелКие движения, и они подготавливают более Крупные.
|