Осипов Г.В. История социологии в Западной Европе и США, учебное пособие. Осипов Г.В. История социологии в Западной Европе и США, учебное. Учебник для вузов Издательство норма (Издательская группа нормаинфра М) Москва, 2001 ббк 60. 5 И 90
![]()
|
Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма I появления определенных идей, в следующий момент он подчеркивает, что социальные факторы лишь способствуют тому, что определенные идеи находят свое выражение и добиваются того, чтобы их услышали. В новой массе трудов Маннгейма различное социальное положение носителей идей выражено в основном в терминах классовых факторов. Мышление привилегированной знати отличается от мышления отчужденных от нее; идеи среднего класса являются контрастом идеологии феодального общества; утопическая мысль, основанная на будущей ориентации непривилегированности, прямо противоположна идеологическому мышлению, выражающему защиту настоящего порядка тех, кто имеет выгоду от своего настоящего положения. Маннгейм не ограничивает себя программой изучения, наследованной от классового анализа Маркса. Он включает множество других социальных факторов, таких, как статус групп и профессиональные категории, как экзистенциальные определители идеи. Например, в своих блестящих описаниях социальных корней мышления германских консерваторов в первой четверти XIX века Маннгейм показывает, как в Пруссии, где переход феодального общества от сословного к классовому в его начальных стадиях, — как отклик на Французскую революцию — зародился как раз в тех слоях, собственная история и природа которых дали возможность возникнуть политически активным аристократии и бюрократии [4, р. 121]. Таким образом, тогда как во Франции анализ социальной детерминации идей должен концентрироваться на хорошо развитой классовой структуре французского общества, в Германии социальные истоки идей придется искать главным образом в общественном статусе имущего сословия. Привлекателен еще один фактор, которому Маннгейм уделял особое внимание, это различные отношения поколений к идеям. Действительно, можно считать, что некоторое отрицательное отношение в прошлом к социологии поколений Маннгейма и его «новое открытие» в настоящем — яркий пример экзистенциального определения познания. Маннгейм считал, что «факт принадлежности к определенному классу и принадлежность к поколению или возрастной группе имеет то общее, что оба эти фактора наследуются индивидами, легко определяя их место в социальном историческом процессе, ограничивая сферу их потенциального опыта и направляя в определенное, характерное для них русло их мышление и исторически оправданные действия» [9, р. 251]. Например, романтическая консервативная молодежь и либерально-рационалистическая молодежь в послереволюционной Франции не только различны по своей идеологии, но и «были просто двумя противоположными формами интеллектуального и социального реагирования на исторические события, переживаемые всеми вместе» [9, р. 304]. Они образовывали различные объединения, принадлежа в действительности к одному поколению. Точно Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма 433 так же сегодня хиппи и новые левые могут рассматриваться как принадлежащие к различным направлениям внутри поколения, ответственным за свои разные пути, за исторические события, переживаемые всеми вместе. У них одно поле деятельности, хотя и действуют они различно. Маннгейм подчеркивает, что его теоретический вклад в социологию знания разделяется на две части: самостоятельный вклад, включающий «чисто эмпирические исследования посредством описания и структурного анализа реального влияния социальных взаимоотношений на мышление», и эпистемологическое исследование влияния этих взаимоотношений на действительность» [7, р. 239]. Может показаться, что он значительно более преуспел в первой части, нежели во второй. В эпистемологических вопросах Манн-гейм был непоследователен и стал легкой добычей критиков. Тем не менее эти вопросы постоянно занимали его, а иногда, казалось, брали верх над эмпирическими исследованиями. Маннгейм не давал четкого ответа на вопрос: способна ли социология знания внести вклад в установление настоящей ценности утверждения. Согласно его точке зрения, истина утверждения может быть установлена только в результате исследования социального положения его автора. Во многих неосторожных заявлениях Маннгейм был близок к универсальному эпистемологическому релятивизму, что оставило его беззащитным перед критиками, отмечавшими противоречивость такой позиции [1, с. 87]. В средний период своей деятельности Маннгейм утверждал, что все мышление неизбежно имеет идеологический характер. Критика вскоре подчеркнула, что такая позиция, кроме противоречия самому себе, поведет к полному релятивизму и нигилизму. Уязвленный, Маннгейм сделал несколько попыток спасти это суждение от критики. Иногда он использовал как аргумент прагматическую теорию приспособления к требованиям определенных исторических ситуаций. В таком контексте идеологическая установка является действенной, если она помогает приспособлению общества на данной исторической стадии, и противоположная установка несовершенна, если она не может способствовать такому приспособлению. Эта точка зрения явно уязвима. Суждения о том, что способствует приспособлению, а что нет, не только нормативны, но и должны быть в лучшем случае суждениями ex post facto. Во многих случаях решить, как те или иные идеи помогают исторической приспособляемости, возможно только после события, и невозможно давать такие оценки идеям, сопутствующим событию. Когда прагматический критерий оказался неудовлетворительным, Маннгейм обратился к другому решению дилеммы. Используя мнение, впервые выдвинутое его учителем Альфредом Вебером, он теперь утверждал, что, хотя все слои и группы общества воспроизводят идеи, зависимые от экзистенциальной позиции их 434 Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма сторонников, существует и другой тип людей — «социально обособленная интеллигенция» (die sozial freichwebende Intelligenze), способная к неискаженному и глубокому мышлению, к подлинному знанию. Маннгейм отстаивал эту точку зрения, считая, что интеллигенция отрекается от своих корней и, вступая в продолжительный диалог друг с другом, освобождается в обоюдной критике от следов своих первоначальных пристрастий, она в своих спорах способна оторваться от земли и достичь Олимпа. В его последних работах попытки внести изменения в эпистемологию не предпринимались. Утверждая, что все мышление обязательно идеологическое и тем не менее несовершенное, теперь он предпочел значительно менее дебатируемый аргумент, который гласит, что перспективное мышление не обязательно должно быть неверным, но оно может быть односторонним из-за взглядов социального слоя общества, поддерживающего его. Вместо обязательного идеологического характера всех положений мы теперь имеем утверждение, что перспективное мышление «может просто представить неполный взгляд». Это ослабляет доктрину Манн-гейма, названную «реляционизм». Но из-за заявления о том, что социальное положение мыслителя «не имеет никакого отношения к определению истинности утверждения» [1, р. 256], доктрина реляционизма Маннгейма приближается к позиции уместности ценности (Wert-beziehung), которую неокантианство и Макс Вебер разработали задолго до него. Этим без особого успеха кончилась эпистемологическая революция. Когда Маннгейм использовал социальное познание как конкретный инструмент исследования в соответствующих сферах, он был гораздо удачливее, чем когда он отвлекается на сомнительные эпистемологические баталии. Его очерки, например, «Консервативное мышление», «Проблема поколения», «Соревнование как культурный феномен», «Демократизация культуры» и «Проблема интеллигенции» будут широко изучаться тогда, когда экскурсы Маннгейма в эпистемологию станут интересными, пожалуй, только нескольким философам. В этих работах склонность Маннгейма к неопределенности мышления и выражения, его тенденция, например, собрать вместе под термином «познание» такие несоизмеримые понятия, как политические взгляды, этические суждения, категории мышления, эмпирические наблюдения и др., часто снижают ценность его исследований. Тем не менее он помог открыть новую область социологического знания, показывая на конкретных примерах, как глубоко мыслители связаны с историческим и социоструктурным контекстом, в который они экзистенциально включены. Маннгейм обратил наше внимание на то, что ученые связаны многими звеньями одной цепи с миром и> современников. 1. Социальная реконструкция 435 1. Социальная реконструкция После захвата в Германии власти нацистами Маннгейму пришлось эмигрировать в Англию. Здесь вся его интеллектуальная ориентация и направление деятельности претерпели огромные изменения. Он оставил свою длительную работу над социологией знания и посвятил оставшиеся годы жизни «Диагнозу нашего времени», совершенствованию социологии, социальному планированию и социальной реконструкции. Его английские работы (так же как и работы перед его эмиграцией) разительно отличаются от ранних работ. Совершенно кабинетный ученый со слабо выраженными левыми симпатиями теперь становится активным, Маннгейм пишет теперь как преследуемый человек. Поднимающаяся волна фашизма угрожала поглотить всю Европу, и Маннгейм чувствовал, что ученому больше нельзя оставаться в своей академической башне, когда вся цивилизация того и гляди провалится в бездну фашизма. «Диагноз» Маннгейма начинается с утверждения, что современный кризис цивилизации можно проследить в процессе «фундаментальной демократизации». Если в предыдущие века элите удавалось лишать основную массу человечества весомого слова в политике, то теперь монополия элиты на политику и культуру была уничтожена. «Теперь растет число социальных групп, борющихся за влияние и контроль в социальной и политической сфере и требующих признания их личных интересов. Тот факт, что эти социальные группы вышли из интеллектуально низших групп, является угрозой для тех выходцев из элиты, которые в прошлом пытались держать массы на низком интеллектуальном уровне» [8, р. 25]. Но подъем масс является угрозой не только элите. Так как этими массами, требующими к себе внимания в политической сфере, движут нерациональные побуждения и эмоции, то можно сказать, что эти массы угрожают всему обществу. Общество, в котором рациональные навыки мышления распределены неравномерно, является нестабильным [8, р. 46]. Можно оказаться поглощенным всплеском дезорганизованного и нерационального массового движения, если не препятствовать волне иррациональности, вырывающейся из низких слоев общества. Старая элита, упустив свою власть, больше не может быть лидером. «Чем более индустриализировано общество, чем более сложным является труд и его организация, тем шире будет сфера человеческой деятельности, которая будет функционально рациональна и потому неуклонно будет идти вперед» [8, р. 55]. Но с этим увеличивающимся единообразием появятся и варианты совсем не рационального поведения людей, которые захотят избежать заточения в ритм организованной и рациональной жизни. Сложный мир современной функциональной рациональности покажется чуждым и непонятным обыкновен- 436 Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма ному человеку, особенно во время кризиса, когда «разрушается рациональный механизм социальной жизни» [3, р. 59]. Люди в такие периоды переживают «положение ужасающей беспомощности... так же как природа казалась загадочной для примитивного человека, и его глубочайшее чувство тревоги выросло из непонимания сил природы, так же и для современного человека непонятным является механизм деятельности социальной системы, в которой он живет, с ее экономическими кризисами, инфляцией и так далее, что стало источником непрестанного страха» [8, р. 59]. Только полностью реконструированная социальная система, основанная не на плохо скоординированной активности людей, принужденных держаться вместе силами рынка, а на осознанном планировании, — только это может дать надежду на спасение западной цивилизации. Современный кризис требует развития нового стиля социального мышления, который опять позволил бы рациональности управлять делами людей. Только на уровне «планируемого мышления» социальный мир может быть поставлен под контроль демократического государства. Ничего другого не требуется, только полная перестройка человеческого мышления и человеческой воли. Там, где невидимая рука Господа не спасла нас и привела к настоящим затруднениям, должно помочь демократическое планирование. «Каждый из нас знает теперь, что после этой войны нет пути обратно к политическому невмешательству общества, такая война, как эта, является создателем молчаливой революции, готовящей дорогу к режиму нового порядка» [5, р. 38]. Демократическое планирование, по Маннгейму, ни в коей мере не означает только экономическое планирование. Планирование должно вести ко всеобщей социальной реконструкции. Это должно, в частности, привести ко вторичной интеграции людей в группы, сформированные по разным основаниям. «Великие психологические и социологические проблемы в будущем -- это как организовать инертные массы и толпы в различные виды групп» [5, р. 93]. Не только материальное благосостояние горожан будущего должно быть спланировано, но даже их душевное благосостояние нельзя оставлять на волю случая. Поэтому Маннгейм, в основе своей агностик, был склонен защищать возрождение религии как средства против дезинтеграции. И поэтому он подчеркивает роль христианской церкви в восстановлении моральных ценностей, утеря которых была наследием политического невмешательства. «Социологи должны понять, что по многим причинам духовная власть нужна для интеграции людей» [6, р. 312]. «В прежние времена религия была стабилизатором, сегодня мы возвращаемся к ее опыту за помощью» [6. р. 313]. Все, что помогает новой интеграции людей и восстановлению порядка, который теперь почти разрушен, должно быть воссоздано. «Образование, непрерывное образование, социальная деятель- 1. Социальная реконструкция 437 ность, суды над несовершеннолетними, руководство детскими клиниками, образование родителей, предпринимаемые некоторыми институтами, старыми и новыми,— все это является орудиями в наших руках... Религиозные, региональные, группы по интересам, профессиональные, возрастные группы разовьют множество подходов к оценкам, что выльется в общепринятую ценностную политику, без которой ни одно общество не выживает» [5, р. 29]. Маннгейм верил, что в спланированном обществе будущего выбор лидеров также не может быть оставлен на волю случая. «Личное соревнование лидеров в спланированном обществе приведет к усилению системы способов выбора лидеров. Вместо того чтобы принять как должное тот факт, что свободное соревнование автоматически приведет нужного человека наверх... научный подход обещает метод выбора более строгий в зависимости от способностей и заслуг...» [6, р. 95—96]. Маннгейм старался вновь и вновь доказать, что избранная научная элита, занимающаяся социальным планированием, элита социологов нового стиля и моральных лидеров должна быть ответственной перед другими членами общества и не должна навязывать свою волю обществу. Но также становится ясно, что социальное планирование, проводимое элитой, и демократический процесс — явления несовместимые; и досадно путанные рассуждения Маннгейма здесь не рассеивают тумана. Он никогда реально не рассматривал вопрос о том, кто руководит лидером и кто «планирует плановиков». Вместо этого у него была привычка уходить от вопроса, прибегая к неясным формулировкам. Маннгейм делал различие между тем, что он называл случайная власть и функциональная власть. Он требовал, чтобы в обществе будущего случайная власть исчезла. «Наша проблема сейчас состоит в том, чтобы добиться контроля над разными центрами случайной власти, чтобы скоординировать и сплотить их в более всестороннюю модель, чтобы постепенно вынудить их исполнять функции служения обществу» [6, р. 69]. Но то, что может быть функциональной властью для одних, может оказаться случайной властью для других. Это зависит от конкретной ситуации. Работы Маннгейма британского периода не выдержали проверку временем. Он пытался преодолеть проблемы, которые до сих пор окружают тех из нас, кто хотел бы создать плановое общество, защищающее демократические права и гражданские прерогативы. Но его формулировки кажутся теперь слабыми из-за влияния на них того времени, в которое он их писал. Обещанный синтез идеи планирования и демократии, научного лидерства и саморегулирования обернулся на поверку делом словесного примирения. Эти проблемы все еще остаются нерешенными. Хотя современный читатель, и может извлечь большую пользу из трудов Маннгейма для пояснения источников наших 438 Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма современных затруднений, он все же уходит от этих работ с чувством разочарования. 2. Интеллектуальная жизнь Будапешта Новая молодая интеллигенция Будапешта сделала своим главным центром Общество социальных наук и его журнал «Двадцатый век» (Huszadik Szazad). Общество финансировало переводы работ таких авторов, как Герберт Спенсер, Лестер Уорд, Бенджамин Кидд, Карл Каутский и Густав Ратценхофер. Находясь под сильным влиянием идей Конта и Спенсера, общество многим напоминало британское фабианское общество или американское прогрессивное движение. Оно вело пропаганду рациональной и научной политики. Демократическое по программе, оно имело некоторый политический контакт с крестьянством и с постепенно выделяющимся рабочим классом и его представителями в социал-демократической партии. Однако сильные венгерские национальные чувства, которые, казалось, были также сильны и среди недавно ассимилированной еврейской интеллигенции, как и среди мадьярской, делали их всех неспособными к установлению контакта с национальными меньшинствами. В результате эта интеллигенция осталась изолированной, она уже была приговорена к политическому бессилию. Золтан Хорват, историк этой группы, пишет: «В прогрессивном интеллектуальном движении всегда встречаются одни и те же имена; движение всегда ограничено тем же узким слоем общества, несколькими интеллигентами, которые объединяются вокруг радикальной социологии» [2, р. 353]. Несколькими годами позже возникла ложа Свободных масонов, связанная многими идеологическими и личными узами с прогрессивной интеллигенцией Общества социальных наук. Эта ложа была названа именем венгерского революционера Игнаца Мартиновича, в ее состав входили многие ведущие социальные реформаторы и некоторые из интеллектуальных лидеров социал-демократической партии. Эта ложа в свою очередь способствовала созданию студенческого общества — кружка Галилея, где молодые студенты-реформисты сначала изучали прогрессивную литературу, знакомились с «выдающейся» философией Уильяма Джеймса и позитивизмом Авенариуса и Маха. Такова была интеллектуальная обстановка, в которой развивалось мировоззрение Маннгейма перед отъездом в Германию в 1912 г. и после его возвращения незадолго до начала войны. Перед венгерской революцией 1918 г. сформировалась новая группа интеллигентов, которая была хоть и небольшой, но имела серьезное влияние на Карла Маннгейма. Это была дискуссионная группа, руководимая Дьердем Лукачем, который вернулся в Буда- 2. Интеллектуальная жизнь Будапешта 439 пешт из Гейдельберга в 1915 г. Хотя ему был только 31 год, у него уже было имя литературного критика и автора работ по эстетике и в Венгрии, и в Германии. Он был близок к Максу Веберу и был отмечен высокой похвалой Зиммеля. Его философская направленность того времени была в традициях германского идеализма и историзма, хотя он также широко изучал германский мистицизм и витализм. Политика его тогда мало интересовала. Карл Маннгейм, историк Арнольд Хаузер и другие молодые интеллигенты 20-х и 30-х годов стали постоянными членами группы. Хотя все считались «левыми», они совсем мало занимались политикой; если они и были оппозиционерами капиталистической цивилизации, то это было во имя идеализма, а не во имя социализма. В 1917 г. группа начала организовывать лекции и семинары под названием «Свободная школа для человечества», уделяя большое влияние германской философии идеализма в противовес позитивизму Общества социальных наук. Общая направленность группы Лукача ярко выражена в лекции Карла Маннгейма «Душа и культура», которая была прочитана осенью 1917 г., и в программном заявлении о целях группы, опубликованном в 1918 г. вместе с лекцией Маннгейма. Во введении говорилось, что подошло время «пробуждения духа» и что «европейская культура отвернулась теперь от позитивизма XIX столетия к метафизическому идеализму». В лекции Маннгейм утверждал, что социология и натурализм марксизма отошли в прошлое, он призывал обратиться к Достоевскому, Кьеркегору и Канту. Философия Зиммеля, и в частности его анализ «трагедии культуры», имела решающее влияние на толкование Маннгейма. Он говорил в лекции о новом поколении, которое больше не согласно с социальной наукой его предшественников и их оптимистичной верой в прогресс и позитивизм. Новое поколение, верил Маннгейм, нуждается в обновлении человеческой культуры, подтверждает достоинства человеческого духа, оно спасает человеческую душу от оков материализма, позитивизма, научных догм. Разногласия между группой реформистски настроенных социологов Общества социальных наук и молодыми идеалистами, объединенными вокруг Лукача, не стоит преувеличивать. В какой-то степени это был тип семейной ссоры между интеллигентами, осознающими свое меньшинство и незначительность, но тем не менее тянущимися друг к другу независимо от различий в доктринах. Сам Маннгейм, несмотря на свою новую приверженность, продолжал посещать собрания Общества социальных наук, и даже лекции и семинары новой группировки Лукача происходили в залах собраний Общества социальных наук. Размежевание произошло только после венгерской революции. Члены Общества социальных наук стали интеллектуальным оплотом Республики и умеренно социалистического режима, уста- 440 Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма новленного после революции 31 октября 1918 г. Члены кружка Лукача в первой фазе революции играли небольшую роль. Но в декабре 1918 г. Лукач внезапно и к великому удивлению своих друзей вступил в только что образованную коммунистическую партию. Несколько человек из его группировки вскоре последовали за ним. Пока члены Общества социальных наук играли главную роль среди умеренных революционеров, прежде аполитичная группировка Лукача стала активно агитировать за советский режим после провозглашения Венгерской Советской Республики в марте 1919 г. Большое число лекций «Свободной школы для человечества» теперь было посвящено не описанию души, а революции; и более 50 человек, которые в то или иное время были его слушателями, перешли на сторону коммунистической партии. Когда советский режим реорганизовал Будапештский университет в апреле 1919 г., почти все те, кто был активен в Свободной школе, получили должности или портфели в университете. Манн-гейм и Хаузер никогда не вступали в партию, как их духовные наставники, но оба преподавали философию и теорию литературы в реорганизованном университете. В то же время Маннгейм пытался продлить существование группы, которую основал, а потом покинул Лукач. Недолговечный коммунистический режим потерпел крах в начале июля 1919 г. Ему так и не удалось получить поддержку среди крестьян или укрепить влияние в провинциях, он также не преуспел в реорганизации промышленной и коммерческой деятельности в провинциальных городах и в столице. Союзники решили разрушить его, а старый правящий слой общества предпочел Венгрию, покорную и разгромленную, Венгрии под господством Бела Куна с его революционным авангардом. Маннгейм и все другие интеллигенты, принимавшие то или иное участие в становлении советского режима, были вынуждены бежать от «белого террора» в Германию. В течение последующей научной карьеры в Германии Маннгейм, казалось, сознательно избегал политических вопросов. И тем не менее достоин внимания тот факт, что его первое появление перед германской ученой публикой было посвящено обзору книги его друга и прежнего наставника Дьердя Лукача. Он продолжал считать себя левым. Он выказывал определенную симпатию германскому рабочему движению и был связан дружбой с социалистами. Но в течение следующих десяти лет Маннгейм занимается исключительно наукой. Он продолжал свое обучение во Фрейбурге, где посещал лекции Хайдеггера, и в Гейдельберге. Как прежде в Берлинском университете Зиммель, теперь Альфред Вебер имеет сильнейшее влияние на него. Он присматривался в эти годы ко многим течениям в сумбур- 2. Интеллектуальная жизнь Будапешта 441 ном германском интеллектуальном мире двадцатых годов, находился под влиянием неокантианства, особенно Риккерта и Гуссерля. В ранние послевоенные годы в Германии Маннгейм все еще считал себя философом больше, чем социологом. Темой его докторской диссертации, опубликованной в 1922 г., был «Структурный анализ эпистемологии», что являло собой вклад в философский анализ познания. Но скоро социологические интересы начали преобладать в мышлении Маннгейма, частично благодаря вниманию Альфреда Вебера и Макса Шелера. Его «Консервативное мышление», опубликованное пятью годами позже, является социологическим трактатом. В 1925 г. Маннгейм получил звание приват-доцента (лектора) в Гейдельбергском университете. Двумя годами позже он был назначен профессором социологии и экономики во Франкфуртском университете. В 1925 г. он женился на психологе Юлишке Ланг, которая была его сокурсницей в Будапештском и Гейдельбергском университетах. Интерес Маннгейма к психологии и психоанализу особенно в последние годы возник в основном под влиянием жены. До 1933 г. Маннгейм преподавал во Франкфуртском университете, который был одним из центров либерализма в Германии. Основанный сначала посредством личных фондов и соответственно менее зависящий от правительственной поддержки, он был пристанищем либерального и радикального мышления в двадцатых, начале тридцатых годов. (Несколькими годами после прибытия туда Маннгейма Макс Хоркхаймер основал свой Институт социальных исследований в том же университете.) Активизация нацистов стала причиной переезда Маннгейма в Англию в 1933 г. Здесь он стал лектором в Лондонской школе экономики, а позднее профессором культуры в Лондонском университете. Это открыло совершенно новую главу в жизни Маннгейма. В Англии Маннгейм видел себя отшельником в культуре и обществе, которое по большому счету было чуждо ему. Изменение в стиле мышления Маннгейма было так глубоко и решительно, что существует резкая разница между «германским» и «английским» Маннгеймом. Новый интеллектуальный контекст ведет Маннгейма к смещению фокуса его интереса и его основных работ. Он почти оставил социологию знания и полностью посвятил себя развитию социологии демократического планирования и социальной реконструкции. С риском некоторого излишнего упрощения можно сказать, что германские работы Маннгейма стояли в тени Гегеля и Маркса и были сфокусированы на проблемах социальных и интеллектуальных перемен, его британские работы стоят в тени Дюркгейма. Попытки Маннгейма завоевать аудиторию более широкую, чем профессиональные социологи, возможно, лучше всего отражены в серии книг, переданных ведущему Британскому издательству для опубликования их в разделе «Международная библиотека социологии и социальная реконструкция». Эта библиотека выпустила 442 Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма большое количество серьезных трудов по социологии религии, социологии закона, социологии искусства, социологии образования, социологии семьи, общей социологии и др. Международные публикации Маннгейма были представлением британской общественности многих работ по социологии, ранее недоступных, что помогало тем самым расширить горизонт довольно ограниченного британского социологического братства. Но план библиотеки ясно показывает, что Маннгейм собирался сделать больше. Он хотел показать широкой общественности, что социальные науки могут сделать значительный вклад в социальную реконструкцию и социальное планирование. Маннгейм умер 9 января 1947 г., вскоре после окончания войны. Он потратил большую часть своей творческой энергии на страстные попытки обосновать оптимальный для своей новой родины (Англии) образ жизни, который послевоенная процветающая страна частично и установила. Хотя его социологические работы этого периода не занимают такое же высокое место, как работы германского периода, Маннгейм останется в истории как один из создателей этого посткапиталистического общества, которое распространялось от Англии на многие западные цивилизации. 3. Влияние различных интеллектуальных течений Взгляды Маннгейма сложились под влиянием различных интеллектуальных течений, множества различных и противоречивых подходов к философским, культурным и социологическим проблемам и вопросам. Родной город Маннгейма Будапешт находился почти целиком под влиянием германской культуры, так что идеи, которые он воспринял в молодости, были типичными для интеллигенции тех регионов, где властвовала германская культура. Когда Маннгейм впервые поехал в Берлин в учебную поездку, на него, казалось, произвел сильное впечатление Георг Зиммель. Совершенно ясно из ранних публикаций Маннгейма, что влияние Зиммеля, как прямое, так и через его друга Д. Лукача, преобладало в его мышлении. К тому времени Зиммель оставил свои социологические изыскания и был в основном занят разработкой критического анализа «трагедии современной культуры». Первая германская работа Маннгейма, основанная на лекции, названной «Душа и культура», которую он выпустил во время войны в Будапеште в возрасте 24 лет, находится явно под влиянием Зиммеля. В частности, различие между объективной и субъективной культурой или между культурой, как бы переданной каждому историческому лицу, и его собственными идеями и идеалами является чисто зиммельев- 3. Влияние различных интеллектуальных течений 443 ским. Вторя Зиммелю, Маннгейм здесь выделяет трагическое несходство между индивидуальной душой и объективной культурой, в которую она вовлечена. Стремящийся к созиданию должен обязательно подчиняться направлению объективной культуры, тем не менее такое подчинение приводит к утрате подлинности, гибели души из-за чуждых сил главенствующей объективной культуры. Будапештские лекции пропитаны зиммелевским предчувствием острого культурного кризиса — настроением, широко распространенным в годы перед войной. Маннгейм пишет, что миссия молодого поколения бороться в будущем за культурное обновление, в котором требования отдельных душ не будут разрушены под давлением чуждого мира противостоящей культуры. Будапештские лекции Маннгейма пропитаны чувством интеллектуального брожения и беспорядка, которые принесла война. Как и большинство европейских интеллигентов, молодой Маннгейм, казалось, переживал войну как катастрофу первой величины, которая в то же время смогла выявить новые типы мышления. Старый позитивизм оказался не отвечающим требованиям времени; он не был в состоянии ни отвратить, ни объяснить крах западной цивилизации, который принесла война. Возвратившись в Германию после поражения венгерской революции, Маннгейм обратился к марксистскому мышлению. Но это был уже не уравновешенный, эволюционный и позитивистский марксизм в каутскианской форме, который Маннгейм знал в предвоенном Будапеште. Новый марксизм, как толковал его Лукач, был активным, сознательно революционным и преданным помощником практических реформ. Под влиянием русской революции и ленинской интерпретации марксизма новое поколение молодых интеллигентов-марксистов — многие из них представители «военного поколения», оставившего свои иллюзии в траншеях, теперь хотели всерьез воспринять старое марксистское предписание о том, что задача философа не только объяснять мир, но и переделывать его. Маннгейм, скептически относившийся к требованиям реформистских доктрин Маркса, попал под влияние революционного марксизма. Хотя он никогда не был уверен в Лукаче как в философе коммунистической партии, тем не менее он полностью принял его взгляд на то, что беспорядки того периода предшествуют концу буржуазной эры и что подъем революционного пролетариата есть решающая историческая сила. Хотя он не хотел принимать утверждение Лукача, что только мышление пролетариата достаточно отражает действительность и что перспективы всех остальных классов обязательно будут подвергаться идеологическим искажениям, Маннгейм был предрасположен видеть в сознательности класса пролетариата перспективу, которая из-за своей ориентации на будущее более уместна, чем буржуазное мышление, связанное с прошлым и существующим положением. И все 444 |