Солганик. Учебное пособие для студентов, абитуриентов, преподавателейфилологов и учащихся старших классов школ гуманитарного профиля Москва
![]()
|
ФрагментИтак, предложения объединяются в прозаические строфы. Следующий после предложения уровень синтаксической структуры текста — уровень прозаической строфы. Именно строфа выступает в качестве основной единицы текста. И это вполне естественно. Каждый шаг вперед от слова к тексту ведет к укрупнению основной единицы анализа. Чтобы построить предложение, необходимо соединить определенные слова — члены предложения. Чтобы построить строфу, соединяют предложения. Чтобы составить более сложное сообщение, мы должны мыслить более крупными "блоками" — строфами, наметить план, движение, развитие темы, переходов, связи. Прозаические строфы, как и предложения, не существуют в речи изолированно, но так или иначе сопоставляются, противопоставляются, вступают в другие смысловые отношения, нередко очень сложные, выражая движение, развитие мысли-темы. Обычно одна тема (или ее аспект) развивается в двух или нескольких прозаических строфах. Эти строфы образуют семантико-синтаксическую единицу — фрагмент. Во фрагменте, как правило, наибольшую смысловую, информационную и композиционную нагрузку несет строфа, открывающая произведение или начинающая новую тему, выражающая узловой момент ее развития. Рассмотрим начальный фрагмент рассказа А.П. Чехова "Белолобый": Голодная волчиха встала, чтобы идти на охоту. Ее волчата, все трое, крепко спали, сбившись в кучу, и грели друг друга. Она облизала их и пошла. Был уже весенний месяц март, но по ночам деревья трещали от холода, как в декабре, и едва высунешь язык, как его начинало сильно щипать. Волчиха была слабого здоровья, мнительная; она вздрагивала от малейшего шума и все думала о том, как бы дома без нее кто не обидел волчат. Запах человеческих и лошадиных следов, пни, сложенные дрова и темная унавоженная дорога пугали ее; ей казалось, будто за деревьями в потемках стоят люди и где-то за лесом воют собаки. Она была уже немолода и чутье у нее ослабло, так, что, случалось, лисий след она принимала за собачий и иногда даже, обманутая чутьем, сбивалась с дороги, чего с нею никогда не бывало в молодости. По слабости здоровья она уже не охотилась на телят и крупных баранов, как прежде, и уже далеко обходила лошадей с жеребятами, а питалась одною падалью; свежее мясо ей приходилось кушать очень редко, только весной, когда она, набредя на зайчиху, отнимала у нее детей или забиралась к мужикам в хлев, где были ягнята. Зачин фрагмента (одновременно и всего рассказа) содержит в сжатом виде "программу" сюжета, его главную тему, которая далее будет развиваться. В смысловом, логическом отношении предложение (зачин) состоит из субъекта — голодная волчиха и предиката — встала, чтобы идти на охоту. Об этом и пойдет речь далее — о голодной старой волчихе и о том, что произошло с ней на охоте. Именно так и раскрывается содержание рассказа. Начальный фрагмент представляет собой развитие линии субъекта (волчиха), последующие — развитие линии предиката (охота). Цитированный фрагмент состоит из трех прозаических строф, связанных тесно между собой, но различающихся функционально. Первая строфа — главная. Она имеет повествовательный характер, независима в смысловом отношении, так как служит началом фрагмента и рассказа и заключает в себе важную в сюжетном и повествовательном отношении информацию. Вторая и третья строфы имеют описательный характер и зависят в смысловом и синтаксическом отношении от первой. Они содержат информацию важную, но все же не главную, имеющую пояснительный, комментирующий характер: когда происходило действие, возраст волчицы, здоровье и т. д. На второстепенный, вспомогательный характер этих строф указывает то, что они не участвуют непосредственно в развитии сюжета и ради эксперимента могли бы быть устранены. При этом синтаксическая и смысловая связь между первой строфой и четвертой, открывающей следующий фрагмент, сохранится. В верстах четырех от ее логовища, у почтовой дороги, стояло зимовье. Таким образом, каждая из строф представляет собой относительно законченное единство, обладающее одновременно качествами смысловой самостоятельности, независимости и в то же время смысловой зависимости, несамостоятельности. Каждая строфа имеет четкую композиционно-синтаксическую форму: ясно выраженный зачин, среднюю часть и концовку, оформляемую, в частности, союзом и между однородными членами, приобретающим заключительно-результативное значение. В концовке третьей строфы эту функцию выполняет союз или. Самостоятельность строф подчеркнута графически — синтаксическое членение текста совпадает с его абзацным членением. Строфы во фрагменте соединяются синтаксической связью. Вторая и третья строфы присоединяются к начальной параллельно. Намеченная в ней характеристика (голодная волчиха...) раскрывается в двух последних строфах: 2) Был уже весенний месяц март... Волчиха была слабого здоровья, мнительная... 3) Она была уже немолода... Схематически структуру фрагмента (цифрами обозначены строфы) можно представить так: Во фрагментах возможны и другие типовые модели, например последовательного, цепного соединения, когда каждая последующая строфа раскрывает содержание предыдущей и присоединяется цепной связью. Именно так связаны, например, строфы одного из фрагментов в романе Ф. Искандера "Сандро из Чегема" (глава 6, "Чегемские сплетни"). В жаркий июльский полдень дядя Сандро лежал у себя во дворе под яблоней и отдыхал, как положено отдыхать в такое время дня, даже если ты до этого ничего не делал. Тем более сегодня дядя Сандро все утро мотыжил кукурузу, правда, не убивался, но все-таки сейчас он вкушал вдвойне приятный отдых. Лежа на бычьей шкуре, положив голову на муртаку (особый валик, который в наших краях на ночь кладется под подушку, а днем если захочется вздремнуть, употребляется вместо подушки), так вот, положив голову на муртаку, он глядел на крону яблони, где в зеленой листве проглядывали еще зеленые яблоки и с небрежной щедростью провисали то там, то здесь водопады незрелого, но уже подсвеченного солнцем винограда. Было очень жарко, и порывы ветра, иногда долетавшего до подножия яблони, были, по разумению дяди Сандро, редки и сладки, как ласка капризной женщины. Разумение это было более чем неуместно, учитывая, что в двух шагах от него на овечьей шкуре сидела его двухлетняя дочь Тали, а жена возилась в огороде, откуда время от времени доносился ее голос. Конечно, дядя Сандро мог переместиться под более мощную тень грецкого ореха, стоявшего с более подветренной стороны, куда струи далекого бриза долетали чаще, но зато там больше мух и попахивало навозом по причине близости козьего загона. Вот и лежал дядя Сандро под яблоней, пользуясь более редкими, но зато чистыми дуновениями прохлады, поглядывая то на яблочную крону, то на собственную дочь, то прислушиваясь к редкому шелесту ветерка в яблоне, то к голосу жены с огорода, который, в отличие от скупых порывов ветерка, беспрерывно жужжал в воздухе. Жена его громко укоряла курицу, а курица, судя по ее кудахтанью, в свою очередь, укоряла свою хозяйку. Дело в том, что тетя Катя после долгих, тонких, по ее представлению, маневров выследила свою курицу, которая, оказывается, неслась за огородом, сделав себе гнездовье в кустах бузины, вместо того, чтобы (по-человечески, как говорила тетя Катя) нестись в отведенных для этого дела корзинах, куда несутся все порядочные курицы. Цитированный фрагмент состоит из четырех строф, начинающихся с абзаца. Пятая строфа (Вот и лежал дядя Сандро...) открывает следующий фрагмент. Первая строфа заключает в себе основное содержание фрагмента (это как бы общий план картины), а остальные строфы конкретизируют, детализируют этот общий план, что выражается в цепных связях между строфами. Так, зачин первой строфы: В жаркий июльский полдень дядя Сандро лежал у себя во дворе... Вторая строфа подробно описывает, как он лежал (лежа на бычьей шкуре...), третья развивает мысль о жарком июльском полдне (Было очень жарко...), а четвертая объясняет, почему дядя Сандро, несмотря на жару, не переместился в тень. Следующий фрагмент открывается зачином, также посвященным лежанию дяди Сандро, но это уже итоговое, завершающее предложение, прямо перекликающееся с зачином предшествующего фрагмента (Вот и лежал дядя Сандро под яблоней...) и осуществляющее переход к новому содержанию — эпизоду с курицей. В чрезмерной детализации, максимальной конкретизации изображения сказывается ироническая манера автора. Предельно серьезно, развернуто, как дотошный, скрупулезный исследователь, рассказывает Ф. Искандер о том, как лежал герой, вкушал вдвойне приятный отдых. По аналогичной схеме цепной связи соединяются строфы в начальном фрагменте из рассказа И.А. Бунина "Архивное дело". Этот потешный старичок, по фамилии Фисун, состоял в нашей губернской земской управе архивариусом. Нас, его молодых сослуживцев, все потешало в нем: и то, что он архивариус и не только не находит смешным это старомодное слово, а, напротив, понимает его очень высоко, и то, что зовут его Фисуном, и даже то, что ему за восемьдесят лет. Он был очень мал ростом, круто гнул свою сухую спинку, носил престранный костюм: длинный базарный пиджак из чего-то серого и громадные солдатские сапоги, в прямые и широкие голенища которых выше колен уходили его топкие, на ходу качавшиеся ножки. Он очень плохо слышал — "сего Хвисуна хоть под колокол подводи!" - говорили управские сторожа, с хохлацкой насмешливостью поглядывая на его большие и всегда холодные восковые уши; он тряс от старости головой, голос имел могильный, рот впалый, и ничего, кроме великой усталости и тупой тоски, не выражали его выцветшие глаза. Прибавьте к этому еще и облезлую смушковую шапку, которую Фисун натягивал на голову ниже ушей, боясь, что в них надует и уж совсем лишит его слуха, прибавьте толстые морщины на сапогах, — фигура-то получится и впрямь потешная. Но мало того, — такой потешной наружности и характер соответствовал потешный. Секретарь, бывший семинарист, недаром называл Фисуна Хароном. Фисун, как я уже сказал, был убежденнейший архивариус. Служить он начал лет с четырнадцати и служил исключительно по архивам. Со стороны ужаснуться можно было: чуть не семьдесят лет просидел человек в этих сводчатых подземельях, чуть не семьдесят лет прошмыгал в их полутемных ходах и все подшивал да подсургучивал, гробовыми печатями припечатывал ту жизнь, что шла где-то наверху, при свете дня и солнца, а в должный срок нисходила долу, в эту смертную архивную сень, грудами пыльного и уже ни единой живой душе не нужного хлама, загромождая полки! Но сам-то Фисун не находил в своей судьбе ровно ничего ужасного. Напротив: он полагал, что ни единое человеческое дело немыслимо без архива. Фрагмент состоит из трех строф, связанных цепной связью. Авторская мысль развивается последовательно. Сначала общая характеристика персонажа — своеобразная завязка (первая строфа), затем внешняя характеристика (вторая строфа) и краткий рассказ о жизни героя (третья строфа). Схема фрагмента при цепном соединении строф имеет такой вид: Обычно строфы, находящиеся в начале фрагментов, намечают тему, выражают узловые моменты ее развития. Это наиболее независимые в смысловом и композиционно-синтаксическом отношении строфы, что отражается в структуре и форме их зачинов. Такие строфы можно назвать ключевыми. Это своеобразные зачины фрагментов. Строфы, заключенные внутри фрагмента, внутренние, играют иную роль в композиции целого. Они призваны развивать, пояснять, иллюстрировать тему, намеченную в ключевой строфе. Поэтому они менее самостоятельны, более тесно связаны между собой и не оказывают существенного влияния на развитие главной, сквозной мысли — темы. Связь между внутренними строфами чаще передается с помощью зачинов смежных строф или концовки предшествующей и зачина последующей строф, соединенных цепной, или параллельной, или присоединительной связью. Рассмотрим пример: Как только ударял в Киеве поутру довольно звонкий семинарский колокол, висевший у ворот Братского монастыря, то уже со всего города спешили толпами школьники и бурсаки. Грамматики, риторы, философы и богословы с тетрадями под мышкой брели в класс. / Грамматики были еще очень малы; идя, толкали друг друга и бранились между собою самым тоненьким дискантом; были все почти в изодранных или запачканных платьях, и карманы их вечно были наполнены всякою дрянью, как-то, бабками, свистелками, сделанными из перышек, недоеденным пирогом, а иногда даже и маленькими воробьенками, из которых один, вдруг чиликнув среди необыкновенной тишины в классе, доставлял своему патрону порядочные пали в обе руки, а иногда и вишневые розги. / Риторы шли солиднее, платья у них были часто совершенно целые, но зато на лице всегда почти бывало какое-нибудь украшение в виде риторического тропа: или один глаз уходил под самый лоб, или вместо губы целый пузырь, или какая-нибудь другая примета; эти говорили и божились между собою тенором. / Философы целою октавою брали ниже, в карманах их, кроме крепких табачных корешков, ничего не было. Запасов они не делали никаких и все, что попадалось, съедали тогда же; от них слышалась трубка и горелка иногда так далеко, что проходивший мимо ремесленник долго еще, остановившись, нюхал, как гончая собака, воздух. Рынок в это время обыкновенно только что начинал шевелиться, и торговки с бубликами, арбузными семечками и маковниками дергали на подхват за полы тех, у которых полы были из тонкого сукна или какой-нибудь бумажной материи. "Паничи! Паничи! сюды! сюды! -говорили они со всех сторон. - Ось бублики, маковники, вертычки, буханци хороши! ей-богу, хороши! на меду! сама пекла!" Другая, подняв что-то длинное, скрученное из теста, кричала: "Ось сосулька! паничи, купите сосульку!" — "Не покупайте у этой ничего: смотрите, какая она скверная, и нос нехороший, и руки нечистые..." Но философов и богословов они боялись задевать, потому что философы и богословы всегда любили брать только на пробу и притом целою горстью. // По приходе в семинарию вся толпа размещалась по классам, находившимся в низеньких, довольно, однако же, просторных комнатах с небольшими окнами, с широкими дверьми и запачканными скамьями. Перед нами начало повести Н.В. Гоголя "Вий". Выписанный фрагмент (конец его отмечен двумя наклонными чертами) являет собой образец синтаксической организации большого текста (фрагмента) с помощью параллельной связи между строфами (строфы разделены наклонной линейкой). Открывается фрагмент обобщающим зачином повествовательного типа, состоящим из двух предложений, первое из которых (как только ударял в Киеве... колокол...) является зачином не только данного фрагмента, но и всей повести. Второе предложение имеет непосредственное смысловое и синтаксически организующее отношение к цитированному фрагменту. Во втором предложении мысль сужается, детализируется, совершается переход с помощью цепной синонимической связи подлежащее — подлежащее (школьники и бурсаки-грамматики, риторы, философы и богословы) к содержанию анализируемого фрагмента. Второе предложение заключает в себе общую мысль (брели в класс), которая раскрывается в следующих далее строфах. Перечисляемые в этом предложении однородные подлежащие (грамматики, риторы...) дают начало четырем параллельным строфам, в каждой из которых содержится характеристика этого подлежащего (субъекта данной строфы). Тесное единство не только строф, но и всех предложений создается параллелизмом зачинов, единым оформлением сказуемых (глаголы прошедшего времени несовершенного вида). Завершается фрагмент концовкой (Но философов и богословов ...), оформляемой с помощью союза но и цепной связи с зачином последней строфы (Философы целою октавою брали ниже...). Такое кольцевое обрамление последней строфы еще больше подчеркивает завершенность строфы и всего фрагмента, так как зачин имеет отношение ко второму предложению зачина. В нем слова философы и богословы — последние в ряду однородных подлежащих. Зачин второго фрагмента (По приходе в семинарию вся толпа размещалась по классам) соединен цепной связью с первым предложением цитированного фрагмента (. .со всего города спешили толпами школьники и бурсаки...). Приведем еще один пример организации целого текста (фрагмента) посредством параллельной анафорической связи: Среди загадок природы происхождение Земли, образование земной коры, воды, атмосферы — одна из самых мучительных. Земля была огненным шаром, который постепенно остывал, — утверждали до конца тридцатых годов нашего века многие ученые. Но эта теория рухнула под напором новейших данных науки. Земля была первоначально в холодном состоянии — утверждает современная наука. В поле притяжения Солнца попало облако из газа и твердых частиц — много таких газопылевых облаков в Галактике. Вступили в действие законы притяжения и движения — облако распалось на части, из которых образовались планеты Марс, Венера, Земля. Земля вначале была холодной, как этот кусок метеорита, что лежит сейчас на моей ладони. Не так давно он залетел к нам на Землю по дальней трассе из Вселенной, совершив посадку в Саратовской области (в тех местах, где приземлился первый космический корабль), и оттуда попал в лабораторию. По месту приземления метеорит называется Саратовским. Рядом с ним мерцает космическими огоньками другой летун — метеорит, найденный на Урале. Московского метеорита здесь нет, но и он может влететь к нам в окно без приглашения, как это случилось однажды в Риге... (Л. Колодный). Цитированный фрагмент состоит из обобщающей строфы (строфы-тезиса, строфы-предложения) и трех иллюстративных, конкретизирующих строф, тесно объединенных благодаря параллельным анафорическим зачинам. Здесь параллелизму смысловому точно соответствует параллелизм композиционно-синтаксический. При параллельности зачинов внутренние связи между предложениями строф — цепные. Таким образом, параллелизм зачинов, усиленный анафорой, — основное средство синтаксической связи между строфами данного фрагмента. В стилистическом плане этот способ организации текста характерен в основном для возвышенной, эмоционально-приподнятой речи. Однако иногда он может использоваться и в речи нейтральной и даже шутливой. Для соединения прозаических строф внутри фрагмента нередко используются вводные слова, которым часто предшествуют союзы и, но, а и др. Эти средства выражают значение начала, перехода от одной мысли к другой. Обычно зачины с вводными словами, которым предшествуют союзы, открывают (вводят) внутренние строфы, тесно связанные между собой единством последовательно развивающейся темы. Происходит повтор слов и оборотов предыдущей строфы (чаще ее концовки) в зачине последующей строфы. Пишущий как бы отталкивается от повторяемого слова, развивая мысль в ином аспекте, например: Я думал о стихах, волнуясь и переживая минуты восторга и тревоги па просмотре монгольского балета. В зале сидело всего несколько человек, среди которых присутствовала Ольга Васильевна Лепешинская. Монгольские танцоры держали творческий отчет перед своим учителем. Что-то скажет прославленная Лепешинская. А она, позабыв о педагогической строгости, тихо шептала. "Молодцы, девочки, молодцы, мальчики! Хорошо, хорошо!" И вправду, как хороши были па сцене юная поэтическая балерина Тала во "Франческе" и мужественный, стройный, выразительный солист Батор в "Шехерезаде" (Ч. Айтматов). С помощью повтора последнего предложения концовки, которому предшествует вводное слово и союз и в присоединительном значении, совершается резкий переход от описания к оценочной авторской речи, комментариям, раздумьям. Вводное слово, оформляя зачин строфы, дает толчок для осмысления повторяемого предложения в новом аспекте. Довольно широко используются как средство связи между строфами зачины, выраженные вопросительными или восклицательными предложениями и имеющие диалогический характер. Благодаря неожиданной смене синтаксической формы (после ряда утвердительных предложений — вопросительное или восклицательное предложение) такие зачины резко меняют аспект повествования, переводят его в иной план. Как правило, это зачины, открывающие строфы, которые имеют комментирующий характер. Эта записка хранится у меня. Никогда Полина не объясняла мне своих сношений с Mme de Staёl, несмотря на все мое любопытство. Она была без памяти от славной женщины, столь же добродушной, как и гениальной. До чего доводит охота к злословию! Недавно рассказывала я все это в одном очень порядочном обществе. "Может быть, — заметили мне, — Mme de Staёl была не что иное, как шпион Наполеонов, а княжна доставляла ей нужные сведения" (А.С. Пушкин). Восклицательное предложение в начале второй строфы позволяет изменить аспект и ход изложения, синтаксически оформить зачин и перейти к новой мысли. Вопросительные предложения в качестве средства связи между строфами также широко распространены в разных стилях. Весьма характерны они, например, для публицистики. Вопросительное предложение в начале строфы сосредоточивает внимание читателя на главном. В строфах, открывающихся вопросительным предложением, получает дальнейшее развитие мысль, выраженная в предшествующей строфе. Ответ на вопрос, содержащийся в зачине, дается в последующих предложениях. Аналогичную функцию выполняет зачин со словами да или нет, например: Редкость буквы ф в нашей литературе не случайность. Она — свидетельство глубокой народности, высокой чистоты русского языка у наших великих писателей. Тут, однако, стоит сделать довольно существенную оговорку. Если взять произведения современных нам поэтов и писателей, в них мы встретим, вероятно, гораздо больше ф, чем в классической литературе. Как это попять? Разве современные авторы меньше заботятся о чистоте и народности своего языка? Конечно, нет. Но за прошедшие сто лет в самый язык нашего народа вошло, прижилось в нем, полностью "русифицировалось" огромное количество слов и корней всеевропейского международного круга. Такие слова, как фокус, фиалка, фестиваль, стали и становятся русскими если не по корню, то по ощущению. Их нет основания браковать поэтам. А многие из них несут с собою нашу самую редкую букву — наше "эф" (Л.В. Успенский). Фрагмент состоит из трех строф. Связь второй и третьей строф осуществляется с помощью двух вопросительных предложений, которыми завершается средняя строфа, и предложения со словом нет, которым начинается последняя строфа. Слово нет вносит значение раздумья, оценки ранее сказанного. До сих пор мы рассматривали прозу. Но не менее сложно организованы и поэтические произведения. Вот, например, известное стихотворение Б. Пастернака "Быть знаменитым некрасиво". Быть знаменитым некрасиво. Не это подымает ввысь. Не надо заводить архива, Над рукописями трястись. Цель творчества — самоотдача, А не шумиха, не успех. Позорно, ничего не знача, Быть притчей на ycтax у всех. Но надо жить без самозванства, Так жить, чтобы в конце концов Привлечь к себе любовь пространства, Услышать будущего зов. И надо оставлять пробелы В судьбе, а не среди бумаг, Места и главы жизни целой Отчеркивая на нолях. И окунаться в неизвестность, И прятать в ней свои шаги, Как прячется в тумане местность, Когда в ней не видать ни зги. Другие но живому следу Пройдут твой путь за пядью пядь, Но пораженья от победы Ты сам не должен отличать. И должен ни единой долькой Не отступаться от лица, Но быть живым, живым и только, Живым и только — до конца. С чисто формальной, синтаксической точки зрения вторая строфа связана с первой цепной синонимической связью сказуемое — дополнение (над рукописями трястись — творчества). Первые две строфы содержат как бы отрицательное кредо автора (что не надо: быть знаменитым, заводить архивы, быть притчей на устах у всех и т. д.), и они тесно взаимосвязаны, образуют единство, своеобразный поэтический фрагмент. Третья строфа с помощью союза но противопоставляется первым двум. Здесь начинается изложение позитивных взглядов, этических принципов (как "надо"). Каждая строфа — новый принцип: жить без самозванства; оставлять пробелы в судьбе, а не среди бумаг; окунаться в неизвестность. И соответственно содержательному параллелизму— параллелизм синтаксический, третья, четвертая и пятая строфы объединяются параллельными связями и образуют второй фрагмент стихотворения. Следующий фрагмент составляют шестая и седьмая строфы. Содержательная особенность — появление конкретного ты (Другие... пройдут твой путь за пядью пядь; но пораженья от победы ты сам не должен отличать). До сих пор в стихотворении речь шла в обобщенно-обезличенной форме (Быть знаменитым некрасиво, надо жить, надо оставлять), т. е. это призывы, принципы, обращенные ко всем без исключения, имеющие всеобщий характер. Появление ты знаменует своеобразное олицетворение, конкретное воплощение этих принципов. Они уже обращены не к массе, но к каждому конкретному творцу — Поэту, и прежде всего к самому автору. Ты подразумевает я. Последние две строфы (квинтэссенция стихотворения) тесно связаны и синтаксически — параллельностью строения (ты сам не должен отличать— И должен ни единой долькой...). Главная мысль стихотворения — поэт должен оставаться собой до конца — выражается во всех строфах, но наиболее рельефно в последних двух. Мы говорили о композиционно-синтаксической организации стихотворения. Но нельзя не отметить и "неслыханную простоту" языка, в которую поэт "впал" в последние годы, афористичность некоторых строк, заживших собственной жизнью вне рамок стихотворения, ставших крылатыми: быть знаменитым некрасиво; но пораженья от победы ты сам не должен отличать. Очень интересно необычное употребление некоторых слов: пробелы (пробелы в судьбе), лицо (не отступаться от лица). Здесь лицо употребляется в значении "достоинство, совесть, моральная безупречность" и даже "долг" (человека и поэта). Основание для такого употребления — существование в русском языке устойчивого оборота сохранить лицо. Достаточно сложно организованы и публицистические тексты. Так же как и художественные, они демонстрируют важность не только композиционно-синтаксических связей, но и точного выбора слов, форм, конструкций. И еще одна существенная особенность характеризует публицистические тексты — важная роль я автора. Рассмотрим небольшой начальный фрагмент из газетного репортажа. В вычислительном центре мне показали любопытный график. Он прогнозировал рост числа программистов к 2000 году. Так вот, крутая, как Гималаи, линия свидетельствует: еще до конца нынешнею столетия программированием будет заниматься все население Земли, включая грудных младенцев. Даже неспециалист сразу скажет, что этого не может быть, что где-то в график заложена ошибка. Но в чем она? Первое предложение — неопределенно-личное. Местоимение мне скромно, ненавязчиво, но открыто вводит личность рассказчика (мне показали, но не я увидел: субъект речи выступает в качестве объекта действия). Субъект действия (кто показал?) неопределенен и неважен для данной конкретной информации, главное — это действие. Общее значение неопределенно-личных предложений — объективированное сообщение о каком-либо событии, факте. Ср. аналогичное предложение без мне: В вычислительном центре рассчитали график (решили проблему). Подчеркнуто объективированное сообщение повествовательного характера: производитель речи, не называющий себя, стремится представить только факт, событие, не оценивая его, не указывая деталей. Неважно, кто совершал действие, кто о нем рассказывает. Главное — это само действие, событие. Однако местоимение мне меняет характер этого предложения. Объективно-достоверное сообщение осложняется линией субъективной оценки, точкой зрения производителя речи, повествователя. В предложении не только сообщается о событии. В нем есть и пассивный участник, наблюдающий это событие, — автор со своими взглядами, оценками. В этом плане показательно оценочное определение любопытный (график), тесно связанное с мне, обнаруживающее косвенно авторский взгляд на событие (мне показали любопытный график означает: "Я увидел график, и он показался мне любопытным"). Таким образом, взаимодействие местоимения мне и значения предложения определяет общий тон данного предложения: это объективный, достоверный рассказ, осложненный личностным восприятием повествователя. И в дальнейшем эти две линии, то расходясь, то сложно переплетаясь, взаимодействуя, образуют своеобразный рисунок, канву текста, во многом определяя его слог — выбор слов, конструкций и т. д. Второе предложение, тесно примыкающее к первому, развивает линию объективного, достоверного рассказа (Он прогнозировал рост числа программистов к 2000 году). В третьем предложении (как и в первом) оба названных выше плана снова совмещаются. Слова Так вот... оформляют переход к плану оценки, к комментированию (они обнаруживают присутствие говорящего) и в то же время имеют значение итога, следствия с оттенком некоторой неожиданности. Эти слова вводят информацию объективную, достоверную, но представляющуюся рассказчику удивительной, в каком-то смысле парадоксальной. Они совмещают в себе оба плана — субъективный и объективный, как бы подразумевая: "Вот что я увидел". Субъективный план подкрепляется сравнением, выражающим зрительные впечатления рассказчика, характер его восприятия (крутая, как Гималаи, линия). Однако далее, во второй части предложения, используется глагол свидетельствовала, лексическое значение которого подчеркивает точный, достоверный, не допускающий сомнений характер следующей далее информации. И очень показательно, что даже во вторую — объективно-спокойную, научно выраженную часть предложения вторгаются слова, косвенно, лексическими средствами выражающие личностную точку зрения и нарушающие строгий научный стиль второй части: ...свидетельствовала: еще до конца нынешнего столетия программированием будет заниматься все население Земли, включая грудных младенцев. Выделенные слова логически избыточны, но они естественны, так как косвенно, благодаря значению, эмоциональной окраске (ср. младенцы и дети), выражают точку зрения рассказчика, усиливают, подчеркивают парадоксальность вывода, удивление автора. В следующем абзаце (Даже неспециалист сразу скажет...) в рамках заданной общей тональности характер предложения резко меняется. Это комментирование — нарушение последовательной линии развития мысли, своеобразное отступление, в котором анализу, оценке подвергается последнее суждение, высказывание. Комментирование — это непосредственно авторская речь, открыто оценивающая чужое слово или собственное высказывание. В публицистике это широко распространенное средство внутренней диалогизации речи. Однако в анализируемом абзаце в соответствии с общим тоном текста — тоном размышления, рассуждения, в которое вовлекается и читатель, т. е. в связи с совмещением субъективного и объективного планов, — в этом абзаце нет "сильных" авторских средств. Есть только такие, как выделение посредством частицы даже слова неспециалист, экспрессивный параллелизм придаточных с повторяющимся союзом что. И эти средства косвенно обнаруживают производителя речи, что становится особенно ясным при пе-рефразировании. Так, Даже неспециалист сразу скажет означает: "Если обратиться к неспециалисту..."; "Если я (ты, вы) обращусь (обратишься, обратитесь) к неспециалисту..." В анализируемом предложении преобладает объективный план, лишь изнутри пронизываемый субъективным значением. Это предложение в большей степени объективировано, интеллектуализовано, чем такое, например, комментирование, возможное в данном контексте, но расходящееся с общей установкой: Невероятный вывод! Это, конечно, ошибка. В авторском же предложении субъективное значение обрамляет объективированную информацию, тесно переплетаясь с ней. Иначе говоря, объективный и субъективный планы тесно взаимосвязаны, взаимопроникают один в другой. В этом отношении особенно показательно следующее предложение: Но в чем она (ошибка)? Союз но знаменует переход к субъективному плану. Это вопрос, который задает автор. Но и в нем есть отзвук объективного значения. Вместе с автором этот вопрос может задать и читатель, вовлеченный в ход авторской мысли. Анализ фрагмента показывает сложность устройства публицистических текстов, богатство синтаксических, лексических значений в публицистике, разнообразие речевых красок. Проанализируйте структуру фрагмента из любого текста, например начальный фрагмент из повести А.С. Пушкина "Выстрел" или фрагмент из "Сценок деревенской жизни" В. Пьецуха (глава 6 данной книги). |