Книга о советском нацизме
![]()
|
ГЛАВА ВОСЬМАЯ ОХОТА НА ВОЛКОВ Возвращение Ивана Шевцова В русском фольклоре широко распространен образ волка в овечьей шкуре, то есть злодея, маскирующегося под безобидного ягненка. Этот образ нередко используется и в современной литературе. Однако чаще теперь можно столкнуться с противоположным типом: ягненком, на которого напяливают волчью шкуру, чтобы посильней напугать. И в каких случаях волк оказыва-ется в овечьей шкуре, а овцу обряжают в волчую, не всегда удается понять. Приведу цитату: "Герцович с подозрением смотрел на идеологические мосты, которые с такой поспешностью возводи-лись между деятелями культуры буржуазного Запада и социалистических стран. Он считал, что этот стран-ный альянс выгоден империалистическому миру, потому что заправляет этим альянсом международный сионизм. А раз так, то ни чего хорошего нам от такого альянса нельзя ждать, потому что сионизм всегда был и остается врагом социализма. Герцовичу были известны слова и дела сионистских лидеров, и он был убежден, что сионизм — родной брат фашизму, другая сторона одной и той же медали, на ободке которой начертаны лозунги о богом избранной нации, исключительно одаренной, призванной повелевать другими народами, господствовать над миром. Это утверждали фашисты, это же самое проповедуют сионисты. Цель у них одна. Разница лишь в методах, которыми они добиваются своей цели. Фашисты пользовались грубой силой, они шли с открытым забралом, народы мира их быстро разгадали, поднялись на священную борьбу за свое существование. Главная тяжесть этой жестокой смертельной битвы легла на плечи советских людей, и фашизм был разгромлен. Сионизм идет другим 216 путем — скрытым, тайным, проникая во все жизненно важные ячейки государств всего мира, подтачивая изнутри все сильное, здоровое, патриотическое, прибирая к рукам, захватывая все главные позиции админи-стративной, экономической и духовной жизни той или иной страны. Как фашисты, так и сионисты люто ненавидят марксизм-ленинизм и его идеологию, в частности идеи интернационализма, братства народов, с той лишь разницей, что сион охотно засылал свою агентуру в международное коммунистическое и рабочее движение. Иногда их агентам удавалось пробираться к руководству компартий. И тут перед Герцовичем всегда вставал образ Иудушки-Троцкого (Бронштейна), которого он считал одним из типичных агентов сионизма, международным провокатором номер один...".1 Этот отрывок взят из романа Ивана Шевцова "Во имя отца и сына", написанного в конце 60-х годов. Истоки идеологии, изложенной героем романа, указать нетрудно. Она восходит к "Протоко-лам сионских мудрецов", которые ныне так обильно цитирует Дмитрий Васильев, к "экспертизе" Пранайтиса на процессе Бейлиса, к статьям, книгам, речам П. А. Крушевана, А.С.Шмакова, В. М. Пуришкевича, В. В. Шульгина и прочих коричневых идеологов. Битьем жидов спасая Россию, они прошляпили то, что на самом деле готовила ей история. Впрочем, сами они как раз были уверены, что ничего не прошляпили. Они считали, что все свершилось по их предсказаниям: иудо масоны осуществили свой заговор. Можно не сомневаться, что Иван Шевцов знаком с наследием этих идеологов. Однако было бы неправильно обвинять его в простом плагиате. Формулировки предшественников из черной сотни он подогнал к шаблонам советской пропаганды, приспособив "сионистов" к подрывной деятельности против социализма. В романе эта идея не просто декларируется. Ее иллюстрируют образы гнилых интеллигентов — бездарных, завистливых, падких на лесть и потому становящихся легкой добычей сионистов (например, заморского собирателя абстрактного и порнографического искусства Лифшица). Автор хочет нас уверить, что эти отрицательные персонажи — волки, умеющие маскироваться овечьими шкурами. По рецептам соцреализма отрицательным персонажам противостоят положительные: партийный работник Глебов, народ- 217 ный скульптор реалист Климов, некоторые представители "передовой" молодежи. Эти герои, как им и подобает, очень бдительны и умеют отстаивать чистоту учения. Знают, что можно и чего нельзя. Какое искусство хорошее, и какое подрывное, разлагающее неопытную молодежь. Они умеют давать отпор враждебной идеологии, да так ретиво, что безупречного Глебова даже его партийное начальство ссылает из райкома на завод — то ли за негибкость, то ли зa несгибаемость. Словом, они — патриоты и держат порох сухим. Автор к ним полон симпатии, но все же не в силах спрятать волчьи клыки, которые они то и дело обнажают. Есть особый смысл в том, что теория сионистского заговора вложена автором в уста него- дующего еврея. Это своего рода подсказка: сами примыкайте к погромщикам, тогда мы вас, глядишь, и помилуем, обласкаем, впустим в свой круг. И подсказка сработала. Немалое число известных в СССР евреев — кто со стыдом, после долгого выкручивания рук в парткомитетах или райкомах, а кто и по доброй воле, с энтузиазмом, — публично клеймили "сионистов" на митингах, собраниях, в телевизионных шоу. Достаточно вспомнить генерала Драгунского, профессора Зивса, публициста Цезаря Солодаря и других деятелей "Антисионистского комитета советской общественности", чтобы понять, с кого Шевцов писал образ Герцовича. Коричневую стряпню двадцатилетней давности я предлагаю отведать читателям не случай-но. Причина для этого более чем основательная. В конце 1988 года роман "Во имя отца и сына" вновь издан стотысячным тиражом. Вместе с другими романами Ивана Шевцова он вошел в трехтомник его "Избранных произведений", опубликованных Воениздатом.2 Те, кто хоть немного знаком с практикой советского книгоиздательского дела, понимают, что трехтомник появился отнюдь не в результате особого покупательского спроса на произведения Шевцова. Это вопрос политики. А издание "Собрания сочинений" или "'Избранных произведений" — это политика в квадрате: она означает признание особых заслуг данного автора, присвоение ему высшего ранга. 218 Тома Шевцова проламывались в свет в борьбе. Ее отражение можно найти в выходных данных. Так, первый том был сдан в производство в мае 1986 года, а подписан в печать только в мае 1988 го, второй том, соответственно, сдан в набор в июне 1986 го, а подписан в печать в августе 1988 го, третий соответственно в августе 1986 и в июле 1988 года.3 Как видим, издание было задумано на самой заре перестройки: ведь редакционной подготов-ке рукописи предшествовало включение ее в план и утверждение плана высшими инстанциями. Без риска можно сказать, что трехтомник был утвержден в Министерстве обороны и в ЦК партии еще в 1985 году, то есть в первый год перестройки. Какой смысл имело это слово, тогда еще толком никто не знал. Горбачев говорил многочасовые речи и желая всем понравиться, употреблял столь туманные формулировки, что каждый мог понимать, как хотел. Первым реальным начинанием Горбачева была антиалкогольная кампания, проводившаяся сталинско-андроповскими методами. Тогда же возобновилось начатое Андроповым наступление на коррупцию. Горбачев был ставленником Андропова и продолжал его линию. Издание "'Избран-ных произведений" Шевцова соответствовало этому курсу. Однако не «долго до того, как шевцовские тома, согласно плану, были отправлены в типо-графию, произошла Чернобыльская катастрофа. Горбачев исчез на две недели, а потом появился на экранах телевизоров — бледный, испуганный, мямлющий что-то невразумительное. Только после этого слова "гласность" и "перестройка" стали наполняться тем смыслом, который в них вкладывают теперь. Когда-нибудь прольется свет на то, как Горбачев провел две таинственные послечернобыль-ские недели, с кем консультировался, какие решения принимал. Об этом будут писать романы, может быть, трагедии и наверняка исторические исследования. Пока ясно только то, что именно в эти две недели он понял, что одно лишь накручивание гаек сорвет резьбу, приведет к катастрофе. Именно в эти две недели был сделан какой-то эскизный набросок того, что стало потом "новым мышлением", "демократизацией" и т. п. 219 Редакторы Шевцова, как и весь мир, в первое время об этом не подозревали и потому спокойно отправили тома в набор. А, может быть, наоборот, что-то пронюхали и поторопились поставить инстанции перед свершившимся фактом. Но не вышло: тома застряли. Значит, выпуску кто-то упорно противился. Масоны и сионисты, тайно проникшие в "жизненно важные ячейки" советского государства, стали стеной. И стояли так два года. А потом снова произошел крутой поворот, осчастлививший Ивана Шевцова и его почитателей. По утверждению осведомленных лиц, в частности, писателей и редакторов, участвовавших в работе Съезда народных депутатов, ЦК партии перестал навязывать издательствам свои решения. Остается допустить, что вопрос о выпуске в свет набранного, сверстанного, но затем остановлен-ного трехтомника Шевцова решило Министерство обороны, которое курирует Воениздат. Больше как будто некому. Это значит, что трехтомник издан по настоянию истеблишмента Советской армии. Это те самые круги, которые проиграли войну в Афганистане, устроили побоище в Тбили-си и организовали обструкцию академику Сахарову на первом относительно демократичном за всю советскую историю депутатском форуме. Не очень активно, но определенно военных поддер-жал Горбачев. Может быть, он и не разделял их позиции. Но понимал, что у них сила, с которой он должен считаться. Ни для кого не секрет, что советское общество в последние годы плохо контролируется партаппаратом и идейно разбито на множество групп и лагерей, находящихся в сложнейших отно-шениях друг с другом. "Патриотический" трехтомник Шевцова — это индикатор расстановки сил. Он объяснил, к примеру, почему в воззваниях общества "Память" особый упор делается на армию, особое внима-ние уделяется армии. "Память" призывает армию не быть слепым орудием в руках "темных сил сионизма", проникших в руководство (в основном в лице А. Н. Яковлева), как Иудушка-Троцкий, надо полагать. "Память" хочет, чтобы армия была орудием в ее руках, и эта позиция находит понимание у военного 220 истеблишмента. "Советский патриотизм" в духе героя Шевцовского романа, десятилетиями служил основой идейно-политического воспитания армии, вошел в ее дух и плоть. Когда-то агитпроп и политуправление кроили "образ врага" из американского империализма и западногерманского реваншизма. Затем добавилась китайская опасность, в которую поверил даже Андрей Амальрик. Сионизму отводилась сравнительно скромная роль прислужника Пента-гона на Ближнем Востоке. Читателям нетрудно представить (а кому-то просто вспомнить), как проходившие срочную службу солдаты-евреи отчеканивали зазубренные формулировки на полит-занятиях под ухмылочки своих русских товарищей. Но все же Ближний Восток — не Дальний, не нашинский; если там и орудуют сионисты, то русского солдата это не очень "колышит". Однако такая политподготовка воинов, да и всего населения, давно устарела. "Вы считаете, что международный сионизм состоит на службе у американского империализма. А я так не считаю, заявляет Герцович в шевцовском романе. — Я убежден, что все наоборот: американский импери-ализм составляет военную и экономическую базу сионизма, служит целям сиона, обслуживает сион".4 Армии эти взгляды близки и понятны. Именно так ее воспитывали, когда гнали в Афгани-стан. И еще раньше, когда послали давить Пражскую весну. Если обратиться к библиографии в книге А. 3. Романенко "О классовой сущности сиониз-ма",5 то легко увидеть, что из центральных издательств кроме Политиздата и "Молодой гвардии" "разоблачением" сионизма особенно охотно занимался Воениздат. Среди прочих, Романенко ссылается и на свои собственные работы. Они печатались в таких экзотических журналах, как "Агитатор армии и флота", "Военные знания", "Коммунист вооруженных сил", то есть в изданиях для армейских политработников. Потребность в таких публикациях была настоятельной: "разобла-чение сионистско-масонского заговора против России" входило в программу политвоспитания солдат и офицеров. При обязательной воинской повинности это означает, что соответст- 221 вующей идологической обработке подвергалось все мужское население страны. И продолжает подвергаться, ибо за годы гласности программы политподготовки воинов не пересматривались. Так выстраивается цепочка: армия поддерживает Шевцова, выступающего против евреев и "идеологических мостов" на Запад; "Память" апеллирует к армии; Валентин Распутин защищает "Память" от несправедливых нападок (он же изо всех сил старается уберечь советскую экономику от западно-сионистских кредитов и капиталовложений, а советскую молодежь — от рок-музыки и прочей западно-сионистской заразы). Василий Белов и другие Если Шевцов имеет репутацию графомана, то этого никак не скажешь о Валентине Распу-тине. Звание Героя социалистического труда, присвоенное ему в 1988 году, говорит о том, что его поощряет самое высокое руководство.6 Он избран в Совет народных депутатов от Союза писателей — это немало говорит о его позициях в литературных кругах, которые в стране очень влиятельны. А партийный единомышленник и коллега Распутина Василий Белов удостоен не меньшей чести: в Совет народных депутатов он избран от самой партии, по знаменитому "списку ста". (Любопытно, что такие "застрельщики" перестройки, как Рыбаков, Шатров, в Совет не прошли вообще, а Евтушенко не смог пройти ни от Союза писателей, ни от одного из Московских избирательных округов, но получил-таки мандат от избирательного округа в Харькове). Если Распутин открыто примкнул к "патриотам" сравнительно недавно, то у Василия Белова солидный боевой опыт по штурму жидомасонских крепостей. В середине 70-х годов он выпустил роман "Кануны", посвященный кануну коллективизации. В нем немало правдивых страниц, показывающих страдания крестьян, на которых нежданно-негаданно обрушилась кровавая "революция сверху". Однако, по воле автора, разгром крестьянства организовал не великий вождь и учитель, а тайные троц- 222 кисты — все сплошь с еврейскими фамилиями и местечковыми особенностями речи. Насколько эта концепция далека от исторической правды, можно судить по тому, что троцкисты к тому времени были полностью разгромлены, сам Троцкий из алма-атинской ссылки слал Сталину телеграммы протеста против насильственной коллективизации, да и не по национальному признаку объединялись троцкисты. Белову все это известно. Но много ли значит правда в глазах тех, кому расовая ненависть застит свет? Если в "Канунах" все же есть талантливо написанные главы (там, где автор забывает о сионистском заговоре, он обретает голос, который был свойственен его ранним произведениям), то этого уже не скажешь о главном его произведении эпохи гласности романе "Всё впереди". Роман этот от начала и до конца пропитан непримиримой злобой, а злоба иссушает и более крупные таланты. Вот как трактует образы центральных персонажей романа критик Николай Федь, которого никак не заподозришь в недоброжелательстве к Белову: "Особо следует сказать о Брише. Подобного образа наша литература до Василия Белова, пожалуй, не знала. Он тоже не однозначен. Внимателен к Любе, заботится о ее детях, отцом которых является Медведев. Но за внешней обходительностью видится не просто мещанин, а типичный носитель зла, разлагающееся и разлагающее начало. Его главная цель — деньги, личное благополучие, которых стремится достичь любыми средствами, любой ценой. Вместе с тем Бриш лишен чувства родства со страной, где живет. Здесь он гость, а точнее — ночной вор, прокравшийся в дом и ломающий то, чего нельзя унести. Он космополит по сути своей, по чувству и убеждению".7 Как и следует ожидать, безродному космополиту в романе противопоставлен "патриот", у которого "ночной вор, лишенный чувства родства со страной", отнял жену вместе с детьми. "При всех своих знаниях и драматическом жизненном опыте последних лет, — разъясняет критик, — Медведев еще не обладает ни способностью активного действия, ни действительным пониманием происхо-дящих событий, чтобы достойно противостоять Бришу, хотя он 223 полон негодования и пользуется безусловной симпатией и поддержкой писателя"8 Идейная направленность романа определена точно Возразить можно только по одному пункту были подобные образы в "нашей" литературе и до Василия Белова. Таковыми наполнены произведения хотя бы того же Ивана Шевцова. В 1989 году в "Новом мире" появилось новое сочинение Белова, "Год великого перелома". На первой же странице читаем: "5 декабря 1929 года Каганович — этот палач народов, кооптированный в Москву из Харькова, — зa несколько минут накидал список из двадцати одного кандидата в состав изуверской яковлевской комиссии. Политбюро ее утвердило. И уже через три дня Яковлев сварганил восемь подкомиссий, которые тотчас начали разрабатывать грандиозный план невиданного в истории преступления"9 Такая вот "художественность"! Не достает только разъяснения в скобках (по примеру Шевцо-ва), что настоящая фамилия Яковлева — Эпштейн. Но в том нет и надобности: разъяснение ранее сделано на страницах "Нашего современника".10 Невиданное в истории преступление по отношению к крестьянству действительно соверши-лось, но участвовали в нем сотни тысяч коммунистов и беспартийных, посланных на дело верхов-ным паханом. Каганович и Яковлев были хотя и не последними, но далеко не первыми спицами в колеснице (Ни Каганович, ни Яковлев не были членами Политбюро) Похоже, что Синдром Кагановича (как я однажды назвал эту болезнь11) приобрел характер эпидемии. Литературный уровень нового произведения В. Белова таков, что романы Шевцова рядом с ним кажутся классической прозой. Появление его в "Новом мире", который даже в худшие време-на все-таки старался не опускаться ниже определенного уровня художественности, говорит о многом. Журнал упорно уклоняется от участия в литературной полемике последних лет, которая идет между "Огоньком" и "Знаменем", с одной стороны, и "Нашим современником", "Молодой гвардией" и "Москвой", с другой. Иногда в полемику включается "Дружба наро- 224 дов", иногда "Октябрь". Но "Новый мир" упорно держит нейтралитет. Казалось, что этот нейтра-литет благожелателен "Огоньку" и "Знамени". Выходит, ничего подобного! Залыгину гораздо ближе противоположный лагерь.12 Валентин Пикуль В авангарде "патриотов" уверенно шагает "Наш современник" В каждом номере этого журнала читателю приготовлены острые блюда. Так, во втором номере за 1989 год была помещена беседа критика С. Журавлева с Валентином Пикулем, тогда еще здравствовавшим и только что удостоенным литературной премии имени Горького, которую присуждает Совет министров РСФСР. Поскольку Пикуль — исторический романист, то, естественно, особенно любопытны его суждения об исторических лицах и фактах. Самая животрепещущая в этом отношении тема связана со Сталиным и его окружением. Согласно трактовке лауреата, Сталин это "порождение эпохи, фигура, волею объективных и субъективных обстоятельств оказавшаяся наверху", тогда как "Троцкий, Бухарин, Каменев, Зиновьев, Каганович, Ем. Ярославский (Губельман), Урицкий, Володарский, Эпштейн — это фанатики массовых убийств".13 Думаю, нет необходимости объяснять, что праведный гнев Белова или Пикуля вызван вовсе не массовым террором большевистской диктатуры, ибо в этом случае они не забыли бы включить в список "фанатиков" Ленина и Дзержинского, Ворошилова и Молотова, Вышинского и Шкирято-ва, Крыленко и Ежова, Берия и Абакумова, Жданова и Маленкова и многих других, на чьей совести куда больше жертв, чем, скажем у Володарского, застреленного террористом через несколько месяцев после октябрьского переворота. Перечень большевистских руководителей равного ранга, отселлектированных исключительно по национальному признаку, есть не что иное как современный вариант 225 кровавого навета на евреев. Разница лишь в том, что раньше навет расцветал на почве религиоз-ной нетерпимости, а теперь — расовой ненависти. Особенно примечательно то, как новоявленные патриоты обходят своим негодованием истинного лидера массовых репрессий, Сталина. Был бы он русским человеком, тогда было бы ясно: бережное отношение к верховному палачу можно было бы отнести на счет ложно понимае-мой национальной гордости (хотя ни один народ не отвечает за злодеяния палачей, хотя бы и своих по языку, культуре или по крови). А так, казалось бы, какая разница, кому вменять беды своего народа — евреям или грузинам? Оказывается, есть разница! Злодеяния Сталина патриоты либо обходят стороной, либо изображают его игрушкой в руках Троцкого, Кагановича или Эпштейна. Из диалога Валентина Пикуля с Сергеем Журавлевым читатели "Нашего современника" узнали много интересного Например, такое: "Главная цель масонов — завоевании всего мира. Большинство масонских символов и ритуалов взято из иудаизма. Рассуждения же масонов о свободе, равенстве, братстве — словесная мишура, призванная замаскировать истинные цели. Отрицание любви к Родине, исторической памяти, разрушение семьи, национального и патриотического чувства — одна из основных задач современных масонов. Без этого невозможно достижение их главной цели — завоевание мирового господства" (подчеркнуто В. Пикулем — С. Р.) 14 Пикуль оговаривался, что он не специалист по масонству и главные сведения о нем почерп-нул у "крупного белорусского исследователя масонства Бегуна". Но он напрасно скромничал. Ведь над чем трудился Владимир Бегун? Главным образом, над переработкой черносотен-ных концепций в марксистско-ленинские. На практике это означало, что "иудо-масонский заговор против тронов и алтарей" он перекраивал в "сионистско-масонский заговор против социализма", продолжая славное дело таких своих предшественников, как Ю. Иванов и И. Шевцов. Работа не пыльная, но все-таки требует некоторых мозговых усилий. 226 Пикуль же в своем романе о Распутине заимствовал идеи Шмакова и Пуришкевича без всякой переработки, в первозданном виде действие романа происходит до революции, так что не было надобности евреев называть сионистами, а троны и алтари — социализмом. При чем же белорусский исследователь Бегун? Пикуль был знаком с теорией иудо-масонского заговора по первоисточникам! Поклонников своего таланта он порадовал новыми сведениями об этом старом романе. Оказалось, что еще в то время, когда работа над произведением была в разгаре, ему советовали "не затрагивать тему "Распутин и евреи". А поскольку он советам не внял, то: "Грязные письма и телефонные звонки с угрозами стали ежедневными. Меня называли подручным Малюты Скуратова и пособником Гиммлера, русским фашистом и, конечно же, антисемитом. Возле моего дома постоянно крутились подозрительные личности".15 Выслушав столь сенсационные новости, критик Журавлев участливо спросил "Вы не боялись выходить на прогулки?" "Нет, — твердо ответил Пикуль — Во первых, я фаталист, во-вторых, для меня, прошедшего войну, просто оскорбительно бояться этой мрази. Но, правда, после того, как меня на улице стали в прямом смысле избивать, меня взял под охрану флот".16 Всё это — без шуток. Какого же уровня достигла антисемитская истерия, если журнал Союза писателей РСФСР мог печатать эту распутинщину без опасения быть осмеянным! Рассказывая о гонениях на свой роман, на то, как его урезали при печатании, а затем ругали в печати, Пикуль изображал себя жертвой застоя. Оказывается, даже секретарь ЦК партии Зимянин выразил личное неудовольствие тем, что Пикуль "всех нас поставил в экстремальную ситуацию" Экстремальность в том и состояла, что были нарушены правила игры "заговор против России" приписан не сионистам, как у Шевцова и Бегуна, а просто евреям, как это делали во времена Распутина идеологи черной сотни. Агитпроп уже не мог 227 говорить, что никаких антисемитских публикаций у нас нет, мы только разоблачаем сионизм. Пришлось отмежеваться от сочинения Пикуля, хотя и не настолько, чтобы кошку назвать кошкой. Роман "У последней черты" действительно критиковали в печати — за искажение исторической правды, за похабщину, за плохой русский язык, за некритическое отношение к источникам, даже намекали на плагиат. Однако ни в одной рецензии не было сказано главного о содержании и идейной направленности этого произведения, в котором Россия предстает не как великая страна, переживающая трагический период своей истории, а как смердящий труп, жадно пожираемый русским и инородным вороньем, среди которого наиболее алчными и "хитроумными" пожирателя-ми оказываются евреи. Вместе с другими авторами "Нашего современника" В. Пикуль громко обвинял евреев и "масонов" в русофобии. Мне же не доводилось читать более русофобского произведения, чем роман Пикуля. "Демократизация и гласность этого романа почти не коснулись", негодовал автор по поводу того, что "центральные издательства все еще побаиваются его и давать". Тут же, впрочем, выясни-лось, что "на периферии люди смелее. В этом году роман выйдет в Красноярске и Воронеже, начал он печататься и в журнале "Подъем".17 Так что гласность все таки торжествует. Николай Федь Четвертый номер "Нашего современника" за 1989 год особенно показателен. Открывается он обширнейшим матералом Николая Федя под названием "Послание другу, или письма о литерату-ре". Пафос писем четко определен в самом начале: "Яркая ленинская звезда социализма всегда освещала трудный путь советского народа, согревала сердца тех, кто оказался в трагической ситуации в годы беззакония и репрессий. Характерно, что многие из этих людей поднимают свой гневный голос против попыток очернить нашу историю, представить после-октябрьский период как сплошную цепь ошибок. Беру "Правду" от 17 января 1988 года. 228 Коммунист, Герой Советского Союза Петр Семенович Колодяжный (г. Красногорск) пишет: "До 1937 года жил на Дальнем Востоке. Тогда был арестован мой отец, работавший железнодорожником. Вскоре в заклю-чении он умер, а в 1956 году посмертно реабилитирован. Думаю, каждому ясно, сколько горя, переживаний, мытарств пришлось пережить и вынести. Ведь я был сыном "врага народа". Но я был убежден, что отец, сибирский партизан, коммунист революции, не мог быть врагом той власти, которую сам завоевал. Пережил трагедию отца. И никогда свою личную трагедию не ставил выше интересов народа, страны. Конечно, трудно быть выше личных настроений и эмоций. Но надо. Такова жизнь".18 Цитируемый читатель не сознает, что трагедия его отца неотделима от трагедии народа. "Выше нее" может стать только человек оболваненный или трусливый, предавший и отца своего, и народ свой ради того, чтобы угодить палачам. Но каков спрос с малообразованного читателя из глубинки? Однако в подходе к явлениям литературы критик центрального журнала руководствует-ся именно этой дремучей логикой. Идолопоклонническое принесение собственного отца и собственного народа в жертву "яркой ленинской звезде социализма" Николай Федь считает патриотизмом, а писателей, проповедующих такие взгляды, — народными. Поэтому он так высоко чтит Белова, но недоволен Борисом Можае-вым, который пишет о коллективизации много правдивее и талантливее. Но, конечно, основной полемический удар Н. Федя направлен по писателям, подобранным по такому же принципу, как "фанатики массовых убийств". Вот Юлиан Семенов — чем, казалось бы, не патриот? Ан, нет, Николай Федь его в компанию не берет! Он заносит Семенова в общий список с писателями эмигрантами, которые, по его мнению, уехали на Запад за сладкой жизнью, каторую и зарабатывают все той же подрывной деятельностью против социализма. "Иосиф Бродский, — разоблачает критик, — поставил в один ряд Ленина и Гитлера, Наум Коржавин любому виду социализма предпочел чилийскую диктатуру. Горько оплакиваемый иными московскими изданиями Галич добросовестно обслуживал радиостанцию Свобода", в меру своих сил и способностей клевеща на социализм".19 229 Но причем тут Юлиан Семенов? Уж он-то, кажется, свою сладкую жизнь зарабатывал не на "Свободе"! Но Н. Федь неумолим: "Книги прославленного автора вырабатывают у обычного читателя прочный иммунитет к духовной культуре и высоким идеалам. Такова суть его творческой оригинальности".20 Вот, оказывается, как! Мы то полагали, что "высокие идеалы социализма" как раз и состав-ляют суть творчества Юлиана Семенова. Он и Штирлицев в гитлеровское логово засылал, и евреев-эмигрантов душил в смертельных сионистских объятиях. Выходит, зря все это. Для Н.Федя Ю.Семенов (Ляндрес — вы не забыли об этом?) всего лишь агент мирового сионизма, разлагаю-щий неискушенного читателя масонской бездуховностью. В литературе "высоких идеалов" он такой же ночной вор, как Троцкий (Бронштейн) — в руководстве большевистской партии. Впрочем Ю.Семенов, как и Коржавин (Мандель) с Бродским (Бродским) и Галичем (Гинзбургом), нужны Н. Федю лишь для разогрева. Прицельный огонь он ведет по более важным мишеням. Главные его вороги — Михаил Шатров (Маршак) и Анатолий Наумович Рыбаков. Антисталинская направленность их произведений принесла обоим большую популярность. Для патриотов это сигнал атаки на "разлагающее сионистское начало". "Я участвую своими пьесами в политической борьбе, меня это занимает в первую очередь", цитирует критик где-то сказанное М. Шатровым, и продолжает. "Заметьте: "Участвую ... в политической борьбе". И не где-нибудь участвует, а в нашей стране, в наши дни, в на пряженнейший период жизни нашего общества. Сказано сие Шатровым искренне и без лукавства. Ныне, пожалуй, ни один здравомыслящий человек не станет отрицать связь литературы и политики. Но одно дело связь и совсем другое участие в политической борьбе. И Шатров эту разницу отлично понимает... Но если быть последовательным, ему придется согласиться и с тем, что прямое участие в политической борьбе — не что иное, как участие в борьбе за власть. В нашем случае: за какую власть?" (Подчеркнуто везде Н. Федем. — С. Р.) 21 230 Ответа на многозначительный вопрос критик не дает, но и без подсказки ясно, какую власть хотят захватить сионисты, проникающие, разлагающие, внедряющиеся и к тому же посягающие на "высокую ленинскую звезду социализма" в лице товарища Сталина. Не ограничившись политическими доносами, Н.Федь обвиняет Шатрова, а затем и Рыбакова в плагиате. Они те же ночные воры, пробравшиеся в чужой дом. Другу, которому Николай Федь адресовал свои "Письма", не позавидуешь. Даже по процити-рованным отрывкам можно видеть, насколько убог их напыщенный язык. Ни одной свежей мысли, ни одного живого оборота речи на 18 журнальных страницах не отыскать (а ведь потом еще было продолжение!) Забавно, что именно этот критик упорно обвиняет Шатрова и Рыбакова в низком художественном уровне их произведений. Что ж, Шатров — не Островский, а Рыбаков — не Лев Толстой. Но ведь и Н. Федь, прямо скажем, не то что на Белинского, а на какого-нибудь Рюрикова не тянет. Однако я бы не хотел, чтобы у читателей сложилось впечатление, что вся коричневая фаланга современной советской литературы состоит сплошь из закомплексованных бездарей. Кабы так, то как все было бы просто! Однако Вадим Кожинов, к примеру, по уровню таланта и эрудиции нисколько не уступает, а во многом и превосходит лучших критиков противоположного лагеря. Но, пожалуй, самый талантливый из критиков-"патриотов" — Владимир Бушин. Едкий, колючий, ироничный, отлично владеющий материалом полемист, он умеет находить (не высасы-вать из пальца, как Н.Федь, а действительно находить!) слабые стороны у своих противников — и бить без промаха. Владимир Бушин Статья В. Бушина "Когда сомнение уместно" помещена в том же номере "Нашего современ-ника" и основное место в ней тоже уделено Шатрову и Рыбакову. Но "прикладывает" он их не за "участие в политической борьбе" и не за плагиат, — его стрелы попадают в десятку. 231 Михаил Шатров — ветеран ленинской темы. Тридцать лет сочиняет пьесы о "человечном и простом". Знает о своем герое и его окружении все, что можно знать. И в каждой пьесе стремится сказать чуть больше правды, чем позволено в данный момент. Отсюда вечные столкновения с цензурой, Министерством культуры да и со всей советской системой. И, конечно, повышенный интерес к тому, что пробилось на сцену и на экран множество хвалебных рецензий, издания и переиздания, премии и т п. Странная творческая судьба. Крохи правды в пьесах Шатрова лишь слегка раздвигали рамки официоза, которым ничто так не извращалось, как oбpaз Ленина. Поэто-му пьесы его конъюнктурны, хотя автора трудно назвать коньюнктурщиком. Сам он искренне считает себя борцом за правду, хотя выглядит усердным прислужником системы. Вот как использует это противоречие Бушин: "Недавно на страницах одного журнала, известного своим правдолюбием, он (М. Шатров — С. Р.) даже вон что заявил: "Все мои пьесы из политического театра, и "Шестое июля", и "Большевики", и "Синие кони", и "Так победим" — все, кроме последней, были запрещены" ("Огонек", 1988, № 45, с. 16) За-пре-ще-ны! Шутка ли сказать! Иной читатель с облегчением вздохнет: еще хорошо, что не сослали, как Радищева — за "Путешествие из Петербурга в Москву", как Пушкина — за оду "Вольность", как Лермонтова — за "Смерть поэта". Слава богу, что не отдали в солдаты, как Полежаева за поэму "Сашка , как Шевченко — за вольнолюбивые стихи, что не заковали в кандалы и не отправили на долгие годы в острог, как Достоевского. Но мы можем успокоить такого излишне впечатлительного и излишне доверчивого читателя: никто пьес Шатрова, конечно же, не запрещал. Это ему, как и Е. Евтушенко, например, уж очень хочется выглядеть жертвой застоя. На самом же деле пьесы шли в театрах, в кино, их обильно издавали в разных издательст-вах. Так, пьеса "Именем революции" была издана еще более тридцати лет тому назад. Немного позже "Шестое июля". В 1986 году в издательстве "Советский писатель" вышел сборник "18-й год". И далее, приведя внушительный список изданий и переизданий шатровских пьес В. Бушин замечает: "Вот так его всю жизнь при всех режимах, запрещали. Между прочим в том же номере правдолюбивого "Огонька" он заявил: "Я могу ошибаться, заблуждаться, но не врать. Ибо 232 делу, которому я служу, ложь не нужна. Только Правда, Правда и еще раз Правда". Что ж, будем считать, что на сей раз он ошибается, заблуждается или даже просто не знает об изданиях своих пьес. Ну, допустим, издательства делали это тайно от него. Ведь чего только не было в проклятую застойную эпоху! Возможно, кто-то и миллионером стал за счет тайных изданий пьес Шатрова. Ox, возможно!"22 Это не просто шпилька, подпущенная в пылу полемики. Изображая себя жертвой застоя, М. Шатров заведомо перебрал. Уместно, однако, напомнить, что статья Бушина опубликована в том же журнале, где всего двумя месяцами раньше изображал себя жертвой застоя В. Пикуль, у кото-рого для этого еще меньше оснований. Но своя логика тут тоже есть то, что позволено "патриоту", не позволено жидо-масону. Сопоставляя тексты Шатрова с документами, Бушин с успехом доказывает, что стремление к исторической правде как раз и не является сильной стороной драматурга. "У М. Шатрова получается, что Сталин ни с того ни с сего нагрубил жене Ленина, бесцеремонно и беспричинно вторгся в ее личную жизнь, — именно это автор хочет закрепить в сознании читателя своей статьи. И он стремится к достижению цели с помощью множества умолчаний и усечений. Во первых, скрыт тот факт, что Сталин нагрубил Крупской по телефону, а не публично, не при людях. Все-таки это не одно и то же. Другим же стало известно об инциденте от самой Крупской. Во вторых, не сказано о том, что специальным постановлением пленума ЦК от 18 декабря 1922 года на Сталина была возложена персональная ответственность за соблюдение режима, установленного врачами для больного Ленина. В-третьих, ничего не говорится о состоянии больного в эти дни, а оно было очень тяжелым и все ухудшалось. Достаточно сказать, что 16 декабря произошел сильный приступ, а в ночь с 22 на 23 декабря, как раз через несколько часов после роковой диктовки, записанной Крупской, наступил паралич правой руки и правой ноги. И вот в такой то момент Сталин узнает: вчера Ленин работал! И помогала ему Крупская! Разумеется, грубость остается грубостью, но во всяком случае из приведенных соображений стано-вится ясно, что Сталин допустил ее, движимый не какой-то личной страстью и мелким собственным инте- 233 ресом, а ответственностью, возложенной на него партией за здоровье и лечение Ленина, и расценивать это как вторжение в личную жизнь нет оснований. К тому же это еще не все. В четвертых, М. Шатров умолчал о том, что Сталин попросил Крупскую забыть о его грубости (и скорее всего сделал это сразу же, по телефону), из чего следует, что он, по меньшей мере, сожалел о происшедшем. В пятых, нет ни слова о том, что Ленин был недоволен своим письмом Сталину с предложением извиниться и с угрозой разрыва, что колебался. Действительно, шуточное ли дело: глава правительства ставил в этом письме вопрос о воможном разрыве отношений с Генеральным секретарем правящей партии не по идейным, политическим или хотя бы деловым причинам, а по личному, семейному поводу!"23 Бушин показывает, что, стремясь взвалить на Сталина ответственность за все преступления коммунистической власти, Шатров непомерно преувеличивает его расхождения с Лениным. Ника-ких козней против Ленина Сталин не строил, инцидент с Крупской был незначительным эпизо-дом, и если он и взволновал Ленина, то Крупская виновата в этом больше, чем Сталин. Во всем этом критик, конечно же, прав. Беды, принесенные России большевизмом, связаны не с тем, что Сталин объегорил Ленина и его соратников. Беда в самой природе режима, установленного в результате насильственного захвата власти и стремления удержать ее любой ценой. Шатров не хочет этого признать. Он противопоставляет Сталина Ленину, а теперь, когда стало можно, и всем другим лидерам партии: Троцкому, Бухарину, Зиновьеву, игнорируя тот факт, что хотя они разнились характерами, темпераментом, эрудицией, но все они исповедовали одну мораль и одну идеологию "При одном упоминании имени Сталина, — иронизирует Бушин, — некоторые авторы, порой даже весьма сообразительные и осведомленные, просто теряют способность к размышлению и ананализy, у них отшибает разум".24 Однако, уличая Шатрова в передержках, сам Бушин стремится вовсе не к правде. Выгоро-дить Сталина, вновь поставить его 234 на пьедестал, вернуть ему престиж "продолжателя дела Ленина", а ужасы большевизма приписать иудо-масонскому заговору, да записать в заговорщики самого Шатрова — такова сверхзадача критика. Со сладострастием нанизывая имена евреев, чьи образы Шатров якобы "утеплил", В. Бушин ставит над "и" жирную точку: "Увы, одна из причин невозможности для М. Шатрова следовать своим собственным девизам — это, как мы видели, его национальное пристрастие" (Курсив мой — С. Р.). 25 Разделавшись с М. Шатровым, В. Бушин переходит к А. Рыбакову. "Кстати говоря, — язвит критик, насколько шире в данном вопросе Анатолий Рыбаков! В его "Детях Арбата" буквально клокочет интернационализм. Это видно даже из простого перечня персонажей, так или иначе фигурирующих в романе: грузин Сталин и еврей Троцкий, латыш Рутзутак и еврей Зиновьев, опять грузин Ломинадзе и еврей Каганович, русский Будягин и еврей Рязанов, латыш Янсон и еврей Столпер, украинец Криворучко и еврей Соловейчик, эстонец Арво и еврей Липман, азербайджанец Шамси и еврей Либерман, армянин Азизян и еврей Лившиц, полька Глинская и еврейка Роза Полужан, армянка Ашхен Степановна и еврейка Софья Александ-ровна, татарка Зида и еврейка Фрида, "человек неясной националь-ности" Чер и человек вполне ясной национальности Шапиро, еврей Сольц, "похожий на Эммануила Ласкера", тоже еврея, и т. д. Какое богатство! Какое разнообразие! Какой явный интернационализм!"26 Это сказано не один на один, не по телефону. Это — публично, тиражом в несколько сот тысяч экземпляров. Так издевается над целым народом самый талантливый погромщик в современной советской литературе. Почему — над народом? Да потому, что дело тут не в Рыбакове и его книге. Насколько мало интересует Бушина истинное содержание романа, видно из того, что наряду с перечисленными им партийными лидерами в нем проходят и Киров, и Орджоникидзе, и Жданов, и Бухарин и многие другие. Киров, к примеру, одна из ключевых фигур, тогда как Каганович упоминается мимоходом, и в крайне негативном контексте. Не гово- 235 рю уже о главных героях повествования, самих "детях Арбата" Саша Понкратов, Лена Будягина, Нина и Варя Ивановы, Юра Шарок, да и многие другие персонажи, чьи судьбы в центре внимания автора, Бушиным не упомянуты. А ведь все они русские! Да и из чего критик заключил, что Софья Александровна и ее брат Марк Рязанов — евреи? Никакими специфически еврейскими чертами автор их не наделил, фамилия у них русская. Неужели столь глубокий вывод критиком сделан только из того, что евангельское имя Марк в России чаще встречается у евреев, нежели у русских? Как видим, в "национальном пристрастии" критик изобличает не Рыбакова и не Шатрова, а самого себя. Это пристрастие эсэсовца. Селекция проведена, как при перекличке только что захваченных пленных, евреи — три шага вперед! И выходили из строя. А тех, кто мешкал, нередко выталкивали их же товарищи. Вот это и проделывает Бушин с произведениями авторов "вполне определенной национальности". Вывола-кивает за шиворот из общего строя, чтобы расстрелять в ближайшем овраге. То же проделывают и идеологи общества "Память" на их митингах, вслед за зажигательной речью о сионистском заго-воре против России, нередко выходит к микрофону бледнолиций юноша, и медленно разворачивая свернутый в рулон лист бумаги, минут двадцать зачитывает список тех, кто повинен в убийстве "миллионов русских людей". В списке, понятно, только еврейские фамилии. От Троцкого до Сарры Владимировны Щедрость "Нашего современника" на антисемитские публикации безранична. В том же номере журнала публикуется роман "Крамола" Сергея Алексеева (Федь называет автора молодым писателем и отзывается о нем с большой похвалой). Действие романа происходит в годы граждан-ской войны. Без всякой связи с развитием сюжета в романе вдруг появляется Троцкий. 236 "— Что вы должны были сделать с пленными? — спросил Троцкий, не отрываясь от записей. — Найти подводы или лыжи. И вывести их из тайги, — размеренно сказал Андрей и расслабился. — Где? — Троцкий впервые глянул на него — Где бы вы нашли подводы и лыжи? Заняли у бандитов? — Нужно было искать, — ответил Андрей — Или срубить полозья с нарт. — Нужно было расстрелять немедленно! — крикнул Троцкий и бросил на стол блокнот. — А не ждать сутки, когда бандиты по всем законам войны стали пленными! Это вы их сделали пленными! — Он снял телефонную трубку, подержал, затем бросил на рычаг. — Идите!"27 Такая вот живая иллюстрация к тезису о "фанатиках массовых убийств". В том же номере — статья Юрия Макунина "Укратить вандала".28 Об авторе известно только то, что он председательствовал на вечере памяти Александра Косарева, под "крышей" которого был проведен скандальный митинг "Памяти". Статья его посвящена рукописному отделу Библио-теки имени Ленина, которым руководит держиморда, ухитрившийся в разгар гласности закрыть доступ к фондам отдела почти всем исследователям. Но не этот держиморда назван в статье вандалом. Под таким псевдонимом выступает прежняя заведующая отделом, С. В Житомирская, которую "ушли" на пенсию еще в 1976 году. Оказывается, Сарра Владимировна (Макунин расши-фровывает инициалы) с помощью заезжих сионистов сплавляла за рубеж сокровища русской культуры. Негодование автора кипит и пенится. И только при многократном перечитывании статьи можно понять, что никто рукописей из Ленинки мешками не вывозил. "Преступление" Житомирской состояло лишь в том, что при ней исследователи, отечественные и иностранные, могли нормально работать над незасекреченными фондами и при желании — снимать копии с нужных им материалов. Вот так напяливают волчьи шкуры на овец "определенной национальности" и обкладывают их красными флажками. "Идет охота на волков, идет охо-о-тт-а-а-а", — слышится мне надрывный голос Высоцкого. Идет охота на волков, полная ве- 237 селого озорства и азарта... Ну а как реагирует на все это противоположный лагерь? Ныне ведь в России не застойные годы, ныне гласность, плюрализм мнений. Как, к примеру, реагирует на выпады в свой адрес тот же "Огонек"? Для примера приведу статью под названием "Восхождение к "Краткому курсу", в которой говорится о "тенденциозном подборе имен" авторами некоторых журналов. Однако автора "Огонька" в основном беспокоит искажение истинной исторической роли Троцкого и особенно Бухарина. Он не замечает главного: искажения нужны не только для того, чтобы снова опорочить реабилитированных противников Сталина, но чтобы внедрить в сознание массового читателя страх и ненависть к евреям, как особой породе людей врагам России, русской культуры и русского народа. Автор "огоньковской" статьи — Николай Гульбинский. Рядом с фамилией перечислены его титулы: член КПСС, референт НИО Академии общественных наук при ЦК КПСС. А титулам предшествует указание: "русский".29 Это, извините, зачем? А на всякий случаи! Чтобы Бушины, Кожиновы не обвинили "Огонек" в очередной сионистской диверсии. Выходит, если бы точно такую же статью написал еврей, "Огонек" ее бы не напечатал! Так злобная расовая ненависть, разжигаемая одним лагерем, превращается в публично анонсируемую дискриминацию в противоположном! Приятно Коротичу, или неприятно, а он вынужден бдитель-но следить зa тем, чтобы еврейские фамилии пореже мелькали на страницах его журнала: ведь их там и так "слишком много". Выходит, и при плюралиме мнении антисемитим остается тотальным. Что ждет при этом еврейский народ, можно не объяснять, поэтому я скажу несколько слов о судьбе русского народа. Рискуя повториться, подчеркну, что расовая ненависть — это яд, одинаково опасный для обеих сторон — и для тех, кого ненавидят, и для тех, кто ненавидит. Исторический опыт учит, что разжигание классовой или расовой ненависти приводит к боль- 238 шой крови, к великим бедствиям для всех. То, что Гитлер сделал с евреями, известно, но намного ли меньше страданий выпало на долю немецкого народа, который он сумел увлечь за собой. И большевики не могли бы так весело погулять по Руси, если бы не посеянная в души миллионов людей лютая ненависть к так называемым буржуям. Сейчас Россия переживает один из самых судьбоносных периодов своей истории. Коммунис-тический режим агонизирует, его сотрясают судороги и конвульсии. Но радоваться этому преждевременно. Вопрос в том, что придет ему на смену. При множестве возможных ньюансов, альтернативы тут две. Либо победит терпимость, уважение к человеческому достоинству, правде и закону, и тогда демократическая Россия "присоединится к человечеству" (Чаадаев), либо на смену коммунистической форме тоталитаризма придет иная, расовая, может быть, еще более бесчеловеч-ная. Поэтому враги России — не евреи, не левые интеллигенты, наводящие мосты на Запад, даже не сторонники "социализма с человеческим лицом": пусть верят в социализм, только не теряют лица. Истинные враги — это те, кто, рядясь в овечьи шкуры патриотизма и национального возрождения, сеют расовую ненависть и ведут страну к гибели. Кровь уже льется на почве этнических столкновений. Печать сообщает о сотнях тысяч беженцев армян, азербайджанцев, месхов, русских, изгнанных из домов, лишившихся крова, работы, средств к существованию, а главное — веры в элементарную справедливость. Все менее уютно чувствуют себя этнические меньшинства в разных республиках: русские в Молдавии, грузины и армяне — в Казахстане, абхазы — в Грузии, и повсеместно — евреи. С каждым днем все больше страха и ненависти. Такова почва, на которую падают ядовитые семена легенды о сионистско-масонском заговоре. На книге Игоря Шафаревича "Русофобия" я остановлюсь в следующей главе. Сейчас отмечу лишь, что это злобное сочинение, во многом похожее на статьи Бушина, Кожинова, Федя и их сотоварищей, принадлежит перу известного диссидента. Всюду автору мерещатся русофобы, к которым он относит так называемый "малый народ", включая в него евреев и тех русских 239 интеллигентов, которые, по его мнению, слишком терпимы к ценностям западной цивилизации, попросту говоря, к свободе. Шафаревич убежден, что стоит русскому человеку стать свободным, как он перестанет быть русским. Не много я читал книг, в такой же мере проникнутых неверием в русский народ, в его силы и здравый смысл, в то, что он способен к развитию без кнута и наморд-ника. Только "распутинщину" В. Пикуля я без колебаний могу назвать еще более русофобской. Книга Шафаревича — особенно тревожный симптом. Автора трудно заподозрить в стремле-нии потрафить властям или толпе. В его искренности сомневаться не приходится. А это значит, что антисемитские, антидемократические и, в конечном счете, русофобские настроения широко распространены во всех слоях общества, включая интеллектуалов. Остается молиться, чтобы Россию миновала та судьба, какую ей готовят Белов, Распутин, Бушин, Пикуль, Шафаревич, Шевцов и те, кто находится под их влиянием. 240 |