Фредрик Перлз - Теория гештальт терапии. Перлз Теория гештальттерапии
![]()
|
Потеря эго-функции: 1. Вытеснение; Критика фрейдовской теории вытеснения
Невротическое поведение является приобретенной привычкой, результатом творческого приспособления. Как и другие усвоенные привычки, оно больше не находится в контакте, поскольку не представляет собой новой проблемы. Чем же отличается этот тип привычки от других, и какова природа невротической неосознанности (вытеснения), в отличие от простого забывания и доступной памяти? Мы наметили следующую последовательность фонов и фигур в процессе творческого приспособления:
Мы видели также (12,7), что на любой из этих стадий процесс может прерваться из-за опасности или неизбежности фрустрации. Возбуждение в этом случае подавляется, что приводит к возникновению тревоги. Одна из стадий прерывания особенно важна для специфической привычки, приобретаемой невротиками, мы обсудим этот аспект в следующей главе. А сейчас рассмотрим, каким образом любое прерывание (и порожденная им тревога) ведет также к попытке подавить изначальное влечение или реакцию на стимул, поскольку это то, что наиболее доступно контролю. В результате устанавливается обратная последовательность, которую нужно исследовать.
Эта фигура на фоне, как таковая, естественно, не ведет к возникновению следующей. Со временем субъект ослабляет контроль и делает новую попытку. Но предположим теперь, что опасность и фрустрация - хронические, и потому контроль отменить невозможно; а между тем, существуют другие поводы для внимания. Тогда
ет свой гнев, становится бесчувственным и выбрасывает побуждение из головы. Однако, болезненное подавленное возбуждение сохраняется в новой ситуации как часть фона. Самость пытается справиться с новой фигурой, но не может привлечь для этого энергию, занятую сохранением подавления. Таким образом, фон контакта с новой фигурой возмущен болезненным подавленным возбуждением, сковывающим определенную часть эго-функций. Более того, последовательность не может развиваться. Это происходит потому, что тело не может быть уничтожено. Подавленный импульс принадлежит к сфере физиологической саморегуляции и консервативно сохраняется, возвращаясь в острой форме всякий раз, когда аккумулируется достаточное напряжение или вновь встречается соответствующий стимул. Кроме того, он окрашивает все, что возникает на переднем плане. Возбуждение не может быть подавлено, на него можно только не обращать внимания. Дальнейшее развитие может быть направлено в сторону конфронтации с другой проблемой, хотя процесс теперь затруднен возмущением фона, содержащего незавершенную ситуацию. Сохраняющееся возмущение не допускает финального контакта в процессе нового приспособления, так как не весь интерес поглощен фигурой. Оно препятствует тому, чтобы с новой проблемой обошлись так, как она того заслуживает, поскольку новое решение также «неподходящим образом» решает незавершенную ситуацию. И перцептивные, и мускульные силы связаны поддержанием произвольного подавления. Возбуждение не забывается, но произвольный контроль может быть забыт и оставаться неосоз нанным. Это несложно, потому что, как всякий моторный паттерн, он через некоторое время заучивается. Если подавление хроническое, то средства его осуществления перестают быть новыми, и контакта с ними не происходит. Они представляют собой вид бесполезного знания, которым нет никакого смысла занимать внимание. Пока ничего не меняется в фоновом подавлении, самость забывает, что обращение к новым проблемам осуществляется произвольно. Моторные и перцептивные силы, занятые подавлением, перестают быть эгофункциями и становятся просто напряженными телесными состояниями. На этом первом шаге, таким образом, нет ничего примечательного в переходе от осознаваемого подавления к вытеснению. Это обычный процесс научения с последующим забыванием того, что специально учился; нет никакой необходимости постулировать «забывание неприятного». (В очень важном примере вытеснения, приведенном ниже, субъект быстро обращает внимание на совершенно другие предметы, и потому быстро забывает.) Но продолжим описание процесса дальше, поскольку пока средства подавления принадлежали к доступной памяти. Мы видели, что любая неконтактная привычка есть «вторая натура»; это часть тела, а не самости. Так, наша поза, правильная она или нет, кажется «натуральной», и попытка изменить ее приводит к дискомфорту; это атака на тело. Но неосознаваемое сдерживание обладает особенным свойством: если делается попытка ослабить его, это вызывает тревогу, поскольку оживает ситуация возбуждения, которое немедленно должно быть вновь подавлено. Предположим, к примеру, что сдерживаемое возбуждение захвачено врасплох необычным стимулом, или что контроль временно ослаблен, благодаря терапевтическому упражнению. Тогда обычно тусклый взгляд оказывается, как кажется, под угрозой: наступает слепота, в ушах звенит, мышцы сведены судорогой, сердце колотится, и т.д. Самость не осознает, что это просто эффекты сопротивления, и что все, что теперь требуется — это выдержать пустяковый дискомфорт, обнаружить противодействие и произвольно его ослабить. Вместо этого самость воображает, что само тело в опасности, и реагирует испугом, удушьем и вторичной осознанной произвольностью ради его защиты. Она избегает искушений и сопротивляется терапии; неосознанно закрывая рот перед чем-то аппетитным, но однажды оказавшимся опасным, она реагирует теперь на этот стимул тошнотой, как будто ей предлагают отраву. Как только возникающее возбуждение становится болезненным, оно легко поддается крайним истолкованиям. Отношение (включающее соответствующие интерпретации) к защитным одноразовым эго-функциям, как к жизненно важным органам, а не приобретенным привычкам, представляет собой реактивное образование. (В продолжение всего описываемого процесса очевидна агрессивная попытка уничтожить более базисную физиологию.) Таким образом, мы получаем следующую теорию вытеснения: Вытеснение есть забывание произвольного подавления, ставшего привычным. Забытая привычка становится недоступной из-за последующих агрессивных реактивных образований, направленных против самости. Но что не забыто (и не может быть забыто), так это само побуждение или аппетит. Оно сохраняется как болезненный фон, потому что не разрядилось, встретив препятствие. (Это называется «возвращением аффекта»). В той степени, в которой побуждение сохраняет свое первоначальное качество и может оживить объекты на переднем плане, возможны «сублимации» — прямые, но несовершенные удовлетворения.
Невроз - это потеря эго-функций, которые переходят в область второй физиологии в виде неосознаваемых привычек. Терапия неврозов представляет собой произвольное контактирование с этими привычками с помощью упражнений, отобранных таким образом, чтобы сделать тревогу переносимой. Некоторые из них были описаны в первой части этой книги. Как нарушение функции самости, невроз расположен посередине между нарушениями спонтанной самости (несчастьем) и ид-функции (психозом). Сравним эти три класса. Субъект, спонтанно отдаваясь процессу, не может достигнуть финального контакта: фигура подорвана фрустрацией, яростью и истощением. В этом случае он несчастлив. Вредность, переносимая его телом, есть голодание. Он пребывает в кислом и сердитом расположении духа, и настроен против мира; но он не обращается пока против себя, хотя и не видит для себя в жизни большого смысла, кроме того, чтобы страдать, пока не отчается совсем. Терапия для него должна стать обучением более практичным техникам. Также она должна сопровождаться изменениями в социальных отношениях, которые бы позволили его усилиям приносить плоды, и предлагать немного философии. Это выращивание личности. (Это разновидность маленьких детей, которые, так или иначе, с трудом становятся философами). Другая крайность - это психоз, уничтожение некоторой данности опыта, к примеру, перцептивного или проприоцептивного возбуждения. В той степени, в которой вообще достигнута интеграция, самость заполняет опыт собой: она крайне униженна, или неизмеримо грандиозна, или объект тотальной конспирации, и так далее. Первичная физиология при этом оказывается пораженной. Среднее состояние, то есть невроз, является избеганием и ограничением спонтанного возбуждения. Это сохранение сенсорных и моторных установок в ситуациях, которые их не оправдывают, или вообще вне контактной ситуации: как неудобная поза, поддерживаемая во сне. Эти привычки вмешиваются в физиологическую саморегуляцию и причиняют боль, истощают, приводят к повышенной чувствительности и, в конце концов, к болезни. Нет тотальной разрядки, нет окончательного удовлетворения. Невротик, обеспокоенный неудовлетворенными потребностями и неосознанно продолжающий себя зажимать, не может увлечься собственными внешними интересами или успешно их воплотить. В осознании большей частью присутствует его собственная личность: смущенная, попеременно обиженная и виноватая, тщеславная и униженная, наглая и застенчивая, и так далее. Ассимилируя опыт в условиях хронической чрезвычайной ситуации, невротическая самость потеряла часть своих эго-функций; процесс терапии дол жен изменить условия и предоставить другие фоны опыта, пока самость открывает-и-изобретает следующую фигуру: «Я произвольно избегаю этого возбуждения и овладеваю этой агрессией». Это может затем привести к возобновлению спонтанного творческого приспособления. (Но, повторяясь снова, в той степени, в которой условия жизни неизбежно включают в себя хроническую чрезвычайную ситуацию и фрустрацию, постоянный контроль подтверждает свою функциональность; облегчение в течение терапевтической сессии ничего не даст, кроме отреагирования ярости и горя. Или, что еще хуже, пациента стошнит ситуациями, которые он «не переваривает».)
Наше толкование вытеснения настолько отличается от Фрейдовского, что, объясняя противоречия, мы должны изложить его точку зрения так же хорошо, как и свою собственную. Вытеснение было процессом, который он наиболее интенсивно изучал, и можно создать всю систему Фрейдовского психоанализа, используя «вытеснение» в качестве основного термина. Фрейду казалось, что «желание» (возбуждение) было вытеснено, тогда как мы считаем, что его вытеснить невозможно, хотя некую отдельную мысль или поведение, ассоциированное с желанием, можно забыть. Затем он делает нехарактерно путанную и, должно быть, трудную попытку объяснить, как консервативный организм может сдержать себя. Вся система «бессознательного мышления» и Ид, которые не могут быть пережиты в опыте, составляют часть этой попытки объяснения - хотя как любая сущность, порожденная ad hoc , она вызывает призрак новых проблем. Опять же, Фрейд придерживался точки зрения, что вытесненные содержания одновременно изгоняются эго и привлекаются «бессознательным», и требовал также бессознательной цензуры. Мы же считаем, что привлечение или цензура содержаний находится в противоречии с фактами, и что вытеснение в достаточной мере объясняется произвольным подавлением, простым забыванием и спонтанной активностью самости, преждевременно формирующей фигуру и фон, отвечающие новой проблеме. Очевидно, что сдержанные возбуждения не вытеснены, но, напротив, проявляют себя таким образом, что нужно было бы сказать, что они стремятся проявить себя, развиваться. В условиях расслабления (свободные ассоциации или дремота) или спонтанной концентрации (искусство или живой разговор) разного рода странные образы, идеи, недоразвитые импульсы и жесты, беспокоящие тупые и острые боли достигают осознания и требуют внимания к себе: так выглядят подавленные возбуждения, желающие развиваться. И если с помощью беспристрастной, но направленной концентрации они наделяются языком и мускульными средствами, то немедленно проявляют себя со всей выразительностью. Тенденции к этому, естественно, являются хлебом и маслом любой аналитической сессии; как случилось, что Фрейд не придал значения этим свидетельствам невозможности вытеснить ид? Рассмотрим типичный отрывок из Фрейда: «Среди импульсов-желаний, берущих начало в инфантильной жизни, которые невозможно разру шить или подавить, находятся некоторые, исполнение которых входит в противоречие с целевыми идеями нашего вторичного мышления. Исполнение этих желаний больше не приносит удовольствия, а только боль: это как раз та перемена аффекта, которая образует сущность того, что мы называем «вытеснением».» Это и есть те импульсы, о которых мы говорим и которые невозможно подавить. Фрейд рассматривал их как «инфантильные»; они «противоречат» другим целям, а потому болезненны и, вследствие этого, вытеснены. Но удовольствие и боль - не идеи, это ощущения облегчения или напряжения. Какую органическую трансформацию Фрейд имеет в виду, говоря, что «противоречие» порождает изменение аффекта? Мы утверждаем обратное: желание болезненно по той причине, что усилие, направленное на то, чтобы его подавить - это неразряжаемое напряжение и мускульное ограничение. Такая трансформация - сущность обычного опыта. Если то, что мы утверждаем, правда, тогда весь осознаваемый опыт продолжает окрашиваться не- вытесненной болью. Очевидно, Фрейду так не казалось. Однако, это так. Кажется, что это не так, потому что мы не позволяем себе этого замечать, когда намереваемся со стоическим смирением заниматься своим делом, и пытаемся наилучшим образом воплотить те импульсы, которые принимаем. Боль есть, но она подавлена: сконцентрируйтесь на своих ощущениях, и она тут же окрасит их все. Фрейд неизменно мрачно настроен по поводу перспективы счастья в человеческом состоянии; однако, он вовсе не так мрачен, как необходимо, по поводу самого актуального человеческого состояния. Расхождение здесь является также и вербальным. Оно зависит, как все важные семантические отличия, от разницы в представлениях о желаемом: что мы будем называть «болью» или «удовольствием»? Для Фрейда замутненное восприятие, произвольные движения и контролируемые чувства обычной взрослой жизни являются не «болезненными», а нейтральными. Однако, в сравнении со стандартом спонтанного поведения, это называлось бы по меньшей мере «неприятным». Это состояние не может считаться нейтральным, поскольку, безусловно, характеризуется беспокойством, усталостью, неудовлетворенностью, смирением, ощущением незавершенности, и так далее. Отметим также в приведенном отрывке заключение, что физиологической саморегуляции не существует, поскольку «инфантильные» импульсы случайны, подавить их невозможно, а целеполага- ние принадлежит к области вторичного мышления. Это подводит нас к другой причине, по которой Фрейд считал возбуждения вытесненными. Он постоянно рассматривал определенные возбуждения как инфантильные, специфическим образом связанные с инфантильными ситуациями, и потому с инфантильными мыслями и событиями. Действительно, такие ситуации и мысли могут быть восстановлены, но с огромными трудностями (если это вообще возможно); они не находятся в фоне осознавания. Но, как мы пытались показать выше (Глава 5), все возбуждения гораздо более универсальны; меняются лишь объекты и ситуации, которые определяют их и придают им особый характер. Сущностная связь со специфическими забытыми мыслями очевидна, когда вытеснение мыслей прекращается. Но она обязана, как мы уже объясняли, тому факту, что в определенной ситуации субъект произвольно ограничил возбуждение и подавил его
Обратимся теперь к Фрейдовской теории «привлечения» определенных содержаний бессознательным, и рассмотрим привычный пример «ускользания» остатка сновидения; это правда, что оно кажется не просто выброшенным из головы, а как бы вытянутым с помощью невидимого магнита. Однако, нужно заметить, что на практике, чтобы удержать сновидение, на него не обращают внимание, но к нему относятся незаинтересованно, позволяя приходить, как придется. Это было бы бессмысленно, если бы сон был действительно вытянут из сознания. Сновидение исчезает не благодаря произвольному подавлению; сон уничтожается, главным образом, спонтанным синтезированием самости в процессе формирования простейших фигуры и фона бодрствующего состояния. Поэтому сновидение | исчезает безо всяких усилий (спонтанное уничтожение), и поэтому, с точки зрения интроспекции, сновидение кажется ускользающим: фоны совер шения обычных усилий в состоянии бодрствования несравнимы с переживаниями сновидения. Простейший возможный контакт есть обычный опыт бодрствования, спонтанно исключающий сновидение. Таким образом, для того, чтобы сновидение или любое побуждение проявило себя, есть только один способ: поменять обычную формацию фигура/фон - изменить обстоятельства, в которых контакт возможен, чтобы сновидение тоже стало возможной частью контакта. Это достигается незаинтересованным отношением. Ни попытка произвольно вспомнить, ни старания активизировать «бессознательное» не приводят к успеху. Необходимо изменить фоны реальности, чтобы сновидение тоже проявилось как реальное. Наши сновидения «выкидываются» нами и «ускользают» от нас, потому что мы сами ошибаемся относительно природы вещей; мы не можем удержать сновидение, потому что отказываемся принять его как реальность. Несовместимость сновидения и обычного бодрствования всем известна. Проснувшись, человек начинает чувствовать, что активен, готов вставать и делать что-то, двигаться. Но сновидение принадлежит той разовидности желаний, которые могут быть удовлетворены как раз при неподвижном галлюцинировании; начало мускульного движения обращает сновидение в бегство (это интерпретируется как «цензурирование желания до того, как оно получит моторную разрядку»). Еще более важно то, что сновидение, как и галлюцинации, исключено из того, что воспринимается как реальный мир. Галлюцинации не принимаются за собственные функции. (Хотя дети, конечно, принимают свою галлюцинаторную игру за часть реального мира; да и среди взрослых огромное количество времени и внимания посвящается искусству — галлюцинациям других людей. Недооцениваются только собственные сновидения. Или посмотрим на обычное отношение к дневным грезам: они принимаются за уход, бегство от реальности и обязательств. Но это не столько спасение, сколько неправильное употребление: желание, в конце концов, остается смутным и нереализованным; ему не позволяют стать конкретным в активной игре, и не используют как интерпретацию намерений, как указание на реальные интересы и призвание.) Другое свойство обычного бодрствования, исключающее сновидения, заключается в том, что оно вербально и абстрактно - проснувшись, мы тут же вербализуем свои абстрактные цели: «Где я?», «Что я собираюсь делать сегодня утром?», «Сколько времени?», «Что мне снилось?»; наш опыт организован посредством этих абстракций. Но сновидение конкретно, невербально, сенсорно - «эйдетично». В общем, сновидение не является возможным опытом не столько по содержанию, сколько по форме . Все эти факторы действуют особенно сильно (так, что сновидение ускользает быстро и невосстановимо, а не просто блекнет и теряет доминирующее положение), когда самость невротична, и напряжение в отношениях фигуры и фона уже существует, благодаря неосознаваемым привычным подавлениям. Это напряжение - система реактивных образований, защищающих обычную концепцию эго и его тела. Когда фон привычно является не пустым, а возмущенным, чтобы сформировать вообще какую- нибудь фигуру, необходимо принять фон за пустой, насколько это возможно. В эту работу вкладывается значительная энергия аннигиляции. Сталкиваясь со спонтанностью сновидения, здоровье самости и сохранность ее организма кажутся находящимися в острой опасности. С этой точки зрения, потребность быть готовым к действию, ориентироваться во времени, месте и цели, быть бдительным
В общем, сновидение ускользает и выбрасывается одновременно двумя путями: спонтанным формированием фигуры/фона, возможным в данных условиях, и произвольным решением, что же считать реальностью. Отто Ранк говорит, что Iroquois обычно принимают противоположное нашему решение: сновидение - это реальность, и поэтому задачей является скорее интерпретировать впечатления бодрствования в терминах сновидения, чем наоборот. Фрейду казалось, видимо, что психологически наиболее реально детство, поскольку в конце концов он интерпретировал сновидение не в терминах бодрствования (остатков дня), а в терминах детской ситуации. Рассмотрим это далее.
Чтобы прояснить Фрейдовскую теорию вытеснения, мы должны опять рассмотреть его представления о реальном (см. 3, 13). Фрейд разделяет «первичный» и «вторичный» процессы мышления. Некоторые отрывки покажут глубинное сходство того, что он говорит, и наших предположений, а также важные отличия. «Первичный процесс стремится к разрядке возбуждения, чтобы обеспечить (с тем количеством возбуждения, которое таким образом сосредоточено) тождество восприятия; вторичный процесс оставляет это намерение, выбирая вместо этого целью тождество мышления.» Мы бы сказали, что первичный процесс (единство перцептивной, моторной и чувственной функций, который не очень удачно назван «мышлением») создает реальность; а вторичный процесс, абстрагирующийся от этого единства - это мышление, отражающее реальность. «Изменение аффекта (сущность «вытеснения») происходит в ходе развития. Достаточно подумать о появлении отвращения, первоначально отсутствующего в инфантильной жизни. Оно связано с активностью вторичной системы. Воспоминания, из которых бессознательное желание высвобождает аффект, никогда не были доступны пред-сознатель- ному, и по этой причине освобождение не может быть задержано... » «Первичные процессы представлены в организме с рождения, в то время как вторичные обретают свою форму лишь по ходу жизни, подавляя и скрывая под собой первичные, и приобретая над ними полный контроль, возможно, только в расцвете жизни». ««Некорректный процесс», смещения в сновидении и т.п. являются первичными процессами психического аппарата; они имеют место, когда идеи, лишенные .пред-сознательного катексиса, могут наполняться подавленной энергией, которая имеет своим источником бессознательное и стремится к разрядке... «Процессы, описанные как «некорректные», в действительности не являются фальсификацией нашей нормальной процедуры, или дефективным мышлением, но способами деятельности психического аппарата, свободного от подавления». Первичный процесс (создающий тождество воспринимаемой реальности) - это спонтанное контактирование; по Фрейду, он приравнивается исключительно к процессам сновидения. Искусство, обучение, память и взросление радикально отделены от первичного процесса, как будто обучение и произвольный контроль, появляющийся по мере научения, не могут быть просто использованы, а затем отброшены, когда самость опять сможет действовать спонтанно. Конечно, взросление неизбежно будет включать в себя «изменение аффекта», если обучение, в соответствии с этой концепцией, есть ничто иное, кроме подавления. Что заставило Фрейда считать, что вторичный процесс перекрывает первичный описанным образом, а не сосуществует с ним в здоровом единстве в системе доступной памяти? Можно говорить о теоретических, практических и личных причинах этого. В теории Фрейд придерживался неверной концепции реальности, исходящей из принятия им ошибочной психологии сознания. Если любая ориентация в реальности представлена изолированными ощущениями и восприятиями, а любая манипуляция реальностью осуществляется посредством изолированных моторных навыков, тогда, очевидно, чтобы вообще достичь реальности, должен существовать абстрактный мыслительный процесс, складывающий части вместе и реконструирующий целое. В этой конструкции все части (изолированные единицы восприятия (перцепты и проприоцеп- ты), привычки и абстрактные цели) основываются на сдерживании единства спонтанности. Ясно, что единственными спонтанными целостностями контакта, которые Фрейд смог заметить, были процессы сновидения, включающие в себя, действительно, мало ориентации и совсем никакой манипуляции. Но существует бесконечное количество не-галлюцинаторных спонтанных целостностей. То, что происходит в опыте - вопрос корректности теоретизирования, как показали гештальтпсихологи и прагматики. Практически — в терапии — Фрейд полагался как раз на диссоциацию пациента; он запрещал ему извлекать смысл или делать что-либо практически; вот почему только сновидения бросились ему в глаза как спонтанные целостности. (Перенос, являющийся практической спонтанной целостностью, он продолжал рассматривать (как будто смущаясь), как всего лишь остаток детства.) Пойдем далее. Дефективной была не только Фрейдовская психология сознания, но также и его физиологическая психология. Он представлял ее себе как воздействие случайных импульсов на механический организм, приводящее к изолированным возбуждениям. В нашем же понимании, тело наполнено врожденной мудростью. Оно грубо приспособлено к среде с самого начала: обладает материалом для новых целостных образований, имеет некий вид знания о среде (в виде эмоций) и мотивацию действий. Тело выражает себя в хорошо построенных сериях целей и намерений, а также в комплексах желаний. Не учитывая всего этого, Фрейд ограничился исключительно вербальной, а не психосоматической терапией. Результатом этой практики было то, что он связал динамичное спонтанное «мышление», которое заметил, не со средой и не с телом; он выделил для этого независимую область - «бессознательное». Однако, он был не полностью этим удовлетворен, и не оставлял попыток сказать, что «процессы сновидения не являются некорректными; они есть путь к реальности; это как раз Я, повзрослев, теряет реальность». И, поскольку он хотел это выразить, вся система Фрейдовского психоанализа заинтересовалась «инфантильным». И правильно, потому что в детстве существовал подавленный процесс, порождающий реальность, которая, в то же время, не является только сном. Заключение, что позже развивается новая здоровая сущность — вторичный процесс — неверно. Это не новая сущность, а проявление эпидемического невроза. Понятие «вторичного процесса» - это выражение потери самостью осознания того, что это она производит подавление, и поэтому может также и ослабить его. Давление скорее проецируется на «жестокую реальность». С помощью реактивных образований спонтанный процесс злобно очерняется и становится «просто» снами и невротическими искажениями. Все остальные спонтанные возникновения фигуры совершенно не замечаются. Сновидения и симптомы потом снова атакуются, «интерпретируются» и уменьшаются, а не принимаются за части жизненной реальности, существенные для любой творческой деятельности. (Это Юн- говская критика). И, в конце концов, детство оказывается одновременно очернено и переоценено; оно переоценивается, когда рассматривается как невосстановимая потеря; и оно очерняется в терапии, сделавшей своей задачей восстановить это невосстановимое.
Позвольте приступить к нашим собственным рассуждениям и привести пример вытеснения. При вытеснении, как мы уже сказали, возбуждение сохраняется в фоне и окрашивает все дальнейшие образования болью. Произвольность подавления забыта. В этих условиях самость обращается к другим творческим приспособлениям и совершает дальнейшие усилия, чтобы сохранять забытое подавление забытым. Острая бессонница иллюстрирует этот метод функционирования в его простейшем виде. При старании заснуть дальнейшие творческие приспособления минимизированы, а боль незавершенной потребности пронизывает все ощущения, проявляясь как явное неудовольствие, беспокойство и напряжение. Но значение потребности забыто, поскольку ей не было позволено развиваться и ориентироваться. Во время бессонницы самость хочет расслабиться и дезинтегрироваться, но незавершенная потребность поддерживает ее в собранном состоянии. Огромные усилия заснуть становятся средствами для сохранения потребности подавленной. Первым делом, страдающий бессонницей закрывает глаза, воображает наводящие скуку сцены, и так далее. Эти произвольные имитации сна, естественно, не соответствуют реальной потребности, которая вовсе не в том, чтобы спать, а в том, чтобы решить незавершенную проблему. Они могут интерпретироваться как ретрофлексия: субъект хочет наскучить «другому», имеющему потребность, и погрузить его в сон. Затем у страдающего бессонницей появляются диссоциированные фантазии и мысли, каж дая из которых, на самом деле, имеет отношение к подавленной проблеме. Но он не хочет замечать этой связи, и поэтому фантазии не сплетаются в одно желание, а мучительно сменяют одна другую. Иногда случается, что одно такое направление фантазии имеет то же аффективное значение, что и подавленная потребность. В таком случае мысли приводят к отреагированию части возбуждения, и субъект погружается в неглубокий, наполненный сновидениями сон. Но скоро он просыпается, если напряжение снова становится слишком сильным. Третья стадия наступает, когда страдающий бессонницей фиксируется и концентрируется на некоей ложной причине, по которой он не может спать (это может быть лающая собака или шумная вечеринка внизу), и направляет свою агрессию на уничтожение этой причины. Желание уничтожить объект очень близко к действительной глубинной ситуации
Ирония судьбы в том, что когда он не старается спать, когда «не время» для этого, вытеснение проблемы и постоянство возбуждения проявляются как невнимательность, скука, усталость (и иногда даже засыпание!). Доминирующая потребность не может выйти на передний план, а те фигуры, которые на нем присутствуют, нарушены. Они не могут привлечь всю энергию, и поэтому они не слишком привлекательны. Внимание ослабевает, ни одна фигура не становится яркой. Поскольку есть желание быть в другом месте и делать что-то другое (хотя его невозможно распознать, пока ему не будет позволено развиваться), субъект чувствует только, что он не хочет быть здесь и не хочет делать этого. Это и есть скука. Но скучающий человек заставляет себя обращать на что-то внимание - он истощает себя, силясь поддерживать напряженную связь тусклой фигуры и возмущенного фона. Вскоре усталость побеждает, и его веки закрываются. Если подавленное возбуждение удовлетворяемо в фантазии, он может предаться мечтам, или заснуть и увидеть сон. Но чаще, к несчастью, как только он уступает желанию спать и ложится, у него наступает бессонница.
В отличие от скуки и рассеянности, которая не может стать привлекательной и завоевать внимание, существует нечто, что успешно организует увлекательную деятельность. Таковы интересы, которые используют возбуждение, которое не может проявиться из-за того, что вытеснен его смысл, но которые «непрямым образом» удовлетворяют имеющуюся потребность. Это так называемые «сублимации» - занятия, которые удовлетворяют потребность «социально приемлемыми или даже уважаемыми способами». Во Фрейдовской теории, говорящей об изменении аффекта и последующем вытеснении возбуждения, процесс сублимации непостижимо загадочен, поскольку если органическое желание внутренне изменено, то что же тогда удовлетворяет замещающая активность? В теории, которую представляем мы, таких проблем нет. Строго говоря, такого специального процесса, как «сублимация», вообще не существует. То, что называется «сублимацией» - это прямое, но несовершенное удовлетворение той же самой потребности. Удовлетворение несовершенно по нескольким причинам: потому, что потеря эго-функций при неосознанном сдерживании препятствует эффективному творческому приспособлению; потому, что само возбуждение вызывает боль, трудности, мазохизм, и все это также окрашивает удовлетворяемый интерес; потому что ограничение возможности действовать делает интерес чем-то абстрактным и отделенным от потребности; и еще потому, что неспособность быть спонтанным препятствует полной разрядке. Поэтому сублимация компульсивно повторяется, организм не приходит в полное равновесие, и потребность возвращается слишком часто. Мастурбация прекрасно иллюстрирует эти свойства сублимации. Тем не менее, очевидно, что сублимация - не замещение, а прямое удовлетворение. Рассмотрим, к примеру, хорошо известную интерпретацию, говорящую о том, что искусство романиста частично является сублимацией подавленных инфантильных страстей к подглядыванию и выставлению себя. Разумеется, романист подглядывает и демонстрирует себя. Вопрос в том, что же здесь подавлено? Он удовлетворяет свое любопытство относительно сексуальных и прочих действий персонажей, которыми часто являются его знакомые, и еще чаще - члены семьи; он демонстрирует свои собственные чувства и запрещенное знание. Подтверждением того, что ничто из этого не подавлено, является то, что он фактически чувствует вину за свои действия. Мы возражаем, что это наблюдение первичной сцены и демонстрация своих детских гениталий в вытесненном и сублимированном виде, а вина унаследована от той эпохи. Нам кажется, что эта интерпретация прошлых событий вообще ошибочна: детский интерес к первичной сцене был жадным любопытством относительно действий наиболее важных для ребенка людей, и он хотел также продемонстрировать свою собственную природу и желания, и принять участие в происходящем. Таковы истинные потребности, которые он теперь прямо удовлетворяет; но удовлетворение несовершенно, поскольку он только рассказывает историю, а не ощущает и не действует. Именно романист умудряется не подавлять эти побуждения, а достичь их прямого удовлетворения. Минутное раздумье о социальной эффективности многих сублимаций покажет, что они реально приносят прямое удовлетворение; именно спонтанное и сдерживаемое мощно и эффективно, и, в конце концов, высоко оценивается. Позвольте привести другой, менее обычный пример. Способность Ганди увлекать миллионы своей по-детски невинной личностью имела своим важным аспектом его особое отношение к еде: когда Ганди отказывался или соглашался есть, это было политически важно. Проинтерпретируем ли мы это как инфантильную обидчивость? Тогда почему это было так эффективно? Потому что, с другой стороны, это было экстраординарным прямым сохранением живого и подлинного детского ощущения, что нет ничего важнее в мире, чем то, при каких обстоятельствах любви и ненависти он ест. Ганди, возможно, постился в основном не в виде рассчитанной угрозы, а по той причине, что при определенных обстоятельствах еда становилась для него тошнотворной. Это спонтанное физиологическое суждение и последующий обдуманный акт, причем в контексте не яслей, а взрослого мира, где оно также уместно, но повсеместно игнорируется, трогало каждое сердце. Это оказывалось эффективным не потому, что было символическим или заместительным действием, но потому, что это была спонтанная реакция на актуальную действительность. Фрейдовская теория «сублимации», так или иначе, опять была результатом его слишком тесного связывания настойчивых побуждений с прошлыми ситуациями и мыслями.
Реактивное образование - это избегание тревоги, угроза которой станет реальностью в случае поломки механизма подавления (если возрастет сдерживаемое возбуждение или ослабится сдерживание). Оно выражается в дополнительных попытках уничтожить возбуждение или искушение, а также в усиленном сдерживании. Вытеснение избегает возбуждения; реактивное образование избегает тревоги, следующей за его подавлением, поскольку это тревожное возбуждение кажется даже более опасным, чем было первоначальное. Примерами уничтожения искушающих стимулов или возбуждения являются избегание, отвращение, пренебрежение, снобизм и моральное осуждение; примерами усиленного сдерживания - справедливость, упрямство, преднамеренная глупость и гордость. Если мы оставим Фрейдовскую теорию конверсии аффекта и вытеснения возбуждения, нам больше не понадобится говорить об «амбивалентности» — противоположных чувствах к одному И тому же объекту в той же ситуации, как будто противоположности существуют на одном уровне. (Эта ситуация, если предположить, что она возможна, может быть объяснена как незавершенная конверсия аффекта: вещь, которая в детстве приносила удовольствие, все-таки не обязательно приносит боль.) Гораздо более вероятно, что противоположности динамически связаны: одна является реактивным образованием против другой. Существует динамическая иерархия: побуждение, сдерживание и «защита» сдерживания, дополнительная агрессия против побуждения и идентификация с интроектом, агрессивным по отношению к нему. К примеру, рассмотрим аппетитное и отвратительное. Аппетитное (искушающее) может быть отвратительным, если аппетит подавляется плотным сжиманием рта. Отвращение - это ответ на насильственное кормление, но субъект потерял осознание факта, что он может открыть рот, еду больше не могут на сильно впихнуть в него, и нет необходимости извергать ее назад. На стадии подавления (произвольного сдерживания) пища просто отчуждена от субъекта, он не идентифицируется со своим аппетитом. Но на стадии реактивного образования он вообще больше не находится в контакте с пищей - выбор имеет дело не с ней, а с забытыми межличностными отношениями. Возвращающийся аппетит и отвращение не вступают в подлинный конфликт; нет реальной «амбивалентности»: противоположностями являются «Мне нравится эта еда» и «Я не буду есть то, что мне не нравится»; они вполне совместимы, ' и реальное совмещение невозможно только из-за вытеснения. С терапевтической точки зрения, наше общество, к несчастью, питает враждебность к своим обычным реактивным образованиям, и, в свою очередь, старается уничтожить их. Причиной этого является состояние неравномерного социального развития, которое мы описывали ранее (8,3); само-угнетающее общество, которое также ценит экспансивность и сексуальность. Реактивные образования оцениваются негативно, и никто не хочет признаваться в них. Справедливость, навязчивая чистоплотность, бережливость, упрямая гордость и моральная цензура осмеяны и не одобряются; теперь они кажутся маленькими, а не огромными. Злость и зависть - агрессивность бессильных и эрос фрустрирован- ных - осуждаются. Только в кризисных и чрезвычайных ситуациях им позволено выходить на передний план. Все эти установки сами замещены (путем уничтожения уничтожения), и мы получили взамен пустые вежливость, доброжелательность, одиночество, невозмутимость, терпимость, и так далее. Результатом является то, что и в терапии отношения пациента с терапевтом поначалу слишком рассудочны; и неизбежная боль сопровождает мобилизацию этих реактивных черт и ничтожных триумфов. Терапевт предпочитает, чтобы пациент входил к нему, как хороший невротик со строгими моральными убеждениями. |