Русский исторический журнал стр. 205273 К. ван Вольферен
![]()
|
Неуловимое государство На первый взгляд, современная Япония вполне отвечает критериям гражданского общества. В ней существуют законы и законодательные органы, парламент, политические партии, профсоюзы, премьер-министр, объединения по интересам и акционеры. "Однако премьер-министра не рассматривают как лидера; профсоюзы устраивают забастовки в обеденные перерывы; законодательная власть на самом деле не выполняет этой функции; акционеры никогда не требуют дивидендов; общества потребителей выступают за протекционизм; законы принимаются только в том случае, если они не противоречат интересам властвующей элиты, а правящая Либерально-демократическая партия (ЛДП) - это на самом деле никакая не партия и вовсе не правящая" (с.25). Терминологическую путаницу вносят сами японские журналисты и ученые, которые в силу воспитания не имеют склонности обнаруживать противоречия и несоответствия в понятиях и суждениях. Они не ставят под сомнение те ярлыки, которыми обозначаются различные институты, каково бы ни было их подлинное содержание. Чтобы разобраться в японской структуре власти, нужно для начала заново переписать весь политический словарь. Одно из ключевых понятий в этом словаре - государство. Оно предполагает наличие верховного органа власти или правителя, принимающего окончательные решения. По японской конституции это двухпалатный парламент, но он не выполняет такой функции. Так бывает и в других странах, но в Японии, в отличие от них, невозможно найти альтернативное учреждение, лицо или группу лиц, которым фактически принадлежит верховная власть. Отпадает и предположение, что государством руководят бюрократия и представители крупного капитала: они не обладают необходимой полнотой власти. "Разобраться в реальном механизме любого государства бывает нелегко, но в Японии это неразрешимая головоломка. Кто кому подчиняется, где центр ответственности, как конкретно принимаются решения - над этими вопросами можно биться до умопомрачения, не получая ответа" (с.26). Монархическая власть в Японии всегда была чисто номинальной, по крайней мере начиная с XII в. н. э. (что было отмечено тогдашними китайскими летописцами) и до наших дней. "Бывали слабые короли и в других странах, до того как становление конституционных монархий изменило характер царствования. Но в Японии безвластным был не монарх, а сам институт монархии" (с.27-28). На протяжении столетий власть над страной переходила от одних влиятельных семей к другим, представители которых выступали в роли советников сначала монарха, а затем сёгунов. Никто из реальных властителей никогда не пытался захватить трон, хотя они имели перед собой пример Китая, где предводители успешных восстаний всегда создавали новые династии. Система делегированной власти не приносила славы, так как глава клана, добившегося власти, оставался в тени, но она имела очевидное преимущество для сохранения господствующих позиций. Семья Фуд-зивара, установившая в X в. такую форму руководства, не была заинтересована в разрушении сложившейся системы, которая обеспечивала ее на протяжении поколений всеми привилегиями верховного правителя, кроме титула. "Если источник реальной власти неясен, то неясно также, как с ним бороться" (с.28). Еще одна фикция, связанная с институтами государственной власти, -свободное волеизъявление народа, определяющее состав законодательного органа. Отсутствие свободы выбора проявляется хотя бы в том, что на протяжении всего послевоенного периода у власти пребывала лишь одна партия - ЛДП, и по этому признаку японскую систему можно было бы назвать однопартийной. Но и такое определение неверно, так как ЛДП фактически не является партией. Это в первую очередь и главным образом машина для сбора голосов избирателей. Деятели ЛДП обеспечивают себе большинство в парламенте не политическими лозунгами и программой действий в национальном масштабе, а с помощью махинаций и подчеркивая свои связи с правительственными кругами, от которых зависит значительная часть поступлений в местные бюджеты. Наибольшую зависимость от финансовой поддержки центра, представляемого высшей бюрократией, чувствуют жители сельских районов, и именно их голосами в первую очередь манипулирует ЛДП. Наряду с подкупом избирателей особую роль в фальсификации выборов играет нарезка избирательных округов, благодаря которой число мандатов от сельских округов оказывается непропорционально большим по сравнению с численностью их населения: голос одного сельского жителя весит столько же, сколько голоса трех горожан, и потому особой заботой ЛДП на выборах является обеспечение явки к избирательным урнам как можно большего числа сельских жителей. "Как указывал в 1960 г. один из наиболее известных политологов Японии, когда ЛДП завоевывает вдвое больше голосов, чем Японская социалистическая партия (ЯСП), это не значит, что ее идеи, касающиеся политики благосостояния, оцениваются вдвое выше. Это означает только то, что ее деньги вдвое более весомы, чем одни лишь мнения ЯСП" (с.30). Фальсификации системы способствуют "оппозиционные" партии, которые вполне довольствуются своим местом вне системы реального управления. ЯСП, вторая по величине партия, легко позволяет ЛДП представлять себя в качестве единственной партии, способной управлять страной. "Ее пропаганда невооруженного нейтралитета и давнишняя антиамериканская позиция как будто специально рассчитаны на то, чтобы оттолкнуть рядового избирателя" (там же). Японская коммунистическая партия (ЯКП) отталкивает самим своим названием, напоминающим о ее прошлой роли ставленницы Москвы, а небольшая Социал-демократическая партия (СДП) и партия Комейто готовы были бы участвовать в управлении страной, но только в коалиции с ЛДП. Эти партии никогда не пользовались возможностью вступить в коалицию с ЯСП, чтобы создать правительство без участия ЛДП. Постоянная политическая "оппозиция" в Японии непохожа на оппозицию в западных парламентских демократиях. Она может создавать помехи для принятия законов, которые напоминают свободомыслящим японцам о довоенных методах и ограничениях. Она может приводить в замешательство ЛДП в одной из постоянных комиссий парламента, устраивая обструкции, привлекающие внимание газет. Но она не вступает в схватки с ЛДП при обсуждении важных политических вопросов. Наличие "оппозиции" в парламенте позволяет ЛДП избежать обвинений в том, что она проводит законы диктаторскими методами. Обструкции, устраиваемые в парламенте, служат впечатляющей демонстрацией символического гнева. Партии меньшинства прибегают к ним в знак протеста против "своеволия" ЛДП, или чтобы привлечь внимание к "политической этике" (вежливый намек на коррупцию среди членов ЛДП), или, от случая к случаю, чтобы показать свое несогласие с национальным бюджетом. В случае бойкота, который парализует работу парламента иногда на две - три недели, ЛДП обычно соглашается на символические уступки по мелким вопросам, практически не оказывающие влияния на проводимую политику. "Коротко говоря, японская парламентская оппозиция подобна хору в классической греческой трагедии. Ее однообразные комментарии о состоянии нации и сетования на грехи ЛДП ритуальны и безвредны" (с.31). Обычно ЛДП называют правящей партией, но это еще одна терминологическая ошибка. ЛДП очень мало участвует в разработке законов. В некоторых случаях ее влиятельные группы выступают с политическими инициативами, но в основном эта сторона их деятельности имеет второстепенное значение. Границы влияния этой партии лучше всего видны на примере тех политических решений, которые ей не удается принять. Это касается, в частности, необходимости смягчить напряженность в отношениях с другими странами или улучшить внутреннюю инфраструктуру. Некоторые лица или группы внутри этой партии косвенным образом осуществляют власть, но не такую, которую обычно относят к управлению государством. "Все, что отличает парламентариев ЛДП от других японцев, - это личные привилегии и способность передавать государственным чиновникам просьбы о покровительстве от своих лоббирующих сторонников" (с.31). Казалось бы, при таких условиях особо большой властью должен обладать премьер-министр, который имеет дело со слабым парламентом и к тому же, согласно принятому порядку, занимает пост председателя ЛДП. Однако на деле от премьера мало что зависит. Все, что он может сделать сам, - это роспуск нижней палаты парламента. Если бы он попытался сделать что-то существенно большее, его соперники в ЛДП, объединившись с "оппозиционными" партиями, почти наверняка свалили бы его. По конституции исполнительная власть возложена на кабинет, но министры кабинета в большинстве своем не руководят теми подразделениями, во главе которых они стоят. Почти ежегодные перестановки в кабинете не дают им времени как следует распорядиться огромными аккумулированными и дотационными финансовыми ресурсами, разобраться в деталях, чтобы взять под контроль работу чиновников своих ведомств. Если член кабинета пытается воспользоваться теми полномочиями, которыми формально наделен, он почти во всех случаях наталкивается на непреодолимый чиновничий саботаж. Заседания кабинета, за крайне редкими исключениями, представляют собой всего лишь церемониальное мероприятие, продолжающееся от 10 до 15 минут и проводимое с единственной целью утвердить проект решения, согласованный накануне вице-министрами (высшими чиновниками в каждом министерстве) на их собственном совместном заседании. В отличие от того, что принято в европейских странах, кабинет не обсуждает никаких новых мероприятий, о которых не осведомлены чиновники, или мероприятий, не проработанных чиновниками во всех деталях. Можно ли в таком случае сказать, что власть в японском государстве принадлежит бюрократии? Очень многие наблюдатели поддались искушению сделать именно такой вывод. И в самом деле, в повседневных делах по управлению Японией группы чиновников, особенно из министерств финансов, международной торговли и промышленности, строительства, почты и телекоммуникаций, обладают гораздо большей властью, чем та, которой они формально наделены. "Они сдерживают, контролируют и обеспечивают стимулы для экономики. Они создают почти все законы, что уже немало как показатель власти. Эти законы почти всегда проштамповываются парламентом, и затем бюрократы используют их, как правило, в качестве средства для достижения собственных целей. Более того, их неформальные полномочия позволяют им осуществлять даже еще больший контроль над теми сферами общественной жизни, за которые они несут ответственность... Таким образом, можно было бы разгадать тайну власти в Японии, определив эту страну как авторитарное бюрократическое государство. Однако стоит лишь попытаться точно указать, кто же из бюрократов фактически находится у власти, как вы снова оказываетесь в дебрях" (с.33). Собираясь для согласования проектов постановлений кабинета, вице-министры не идут на уступки друг другу, если представляемые ими министерства имеют возражения. Обсуждение вопросов, по которым сталкиваются разные мнения, всегда заводит в тупик, так как нет способа преодоления разногласий между министерствами. Острое соперничество внутри чиновничества с давних пор мешает ему добиться ведущей роли в определении политики Японии. Взаимная ревность и отсутствие четкого разграничения полномочий между министерствами и ведомствами, часто приводящие к громким скандалам, мешают выработке столь нужной единой национальной политики. "Но даже независимо от внутреннего соперничества, юрисдикция бюрократии явно урезана, хотя никто не может точно указать ее границы" (с.35-36). Остается лишь одна важная группа, отождествляемая с государственной властью и привлекающая особое внимание тех исследователей японской политики, которые придерживаются версии закулисного сговора. Это зайкаи, широкий круг функционеров бизнеса, а особенно те, кто представляет могущественные корпорации. Поскольку Японию знают в окружающем мире главным образом по изделиям ее промышленности и по тому влиянию, которое их экспорт оказывает на экономику других стран, у иностранцев возникает впечатление, что именно капитаны японской индустрии оказывают решающее влияние на принятие политических решений. При таком подходе естественно предположить, что ЛДП и чиновники выступают как доверенные лица зайкаи. Однако это не так. "Верно, что японские корпорации действуют в чрезвычайно благоприятной политической среде, но лишь постольку, поскольку промышленная экспансия остается целью национального развития в глазах чиновников экономических ведомств и ЛДП, и многие из применяемых методов рассматриваются как сами собой разумеющиеся. Но это не превращает президентов и председателей промышленных корпораций в тайных правителей Японии" (с.34). Считается, что крупнейшие федерации бизнеса, особенно Кэйданрэн, обладают исключительным могуществом. Они действительно очень влиятельны, но эти объединения были созданы не предпринимателями, а представителями чиновничьего аппарата, и одна из главных причин успешного партнерства между бюрократией и людьми бизнеса заключается в том, что и в период формирования таких организаций, и много позже ими руководили чиновники, отвечавшие за мобилизацию экономических ресурсов во время войны, и обюрократившиеся руководители картелей военной поры. В нынешнем мире японского бизнеса, еще более бюрократизированном, чем когда-либо прежде, руководители крупнейших корпораций и их объединений остаются очень влиятельными людьми. "Они повышают репутацию своих фирм, разглагольствуя с важным видом о том, что желательно для общества, и занимаясь банальными рассуждениями о задачах и будущей роли Японии в мире. Но они не способны направить Японию к новым приоритетам, более согласующимся с этими задачами и с этой международной ролью" (с.35). Конечно, различные группы бизнесменов и отдельные крупные корпорации занимаются систематическим подкупом членов ЛДП в парламенте, добиваясь привилегий и влияния на прохождение законов. Но это не дает возможности существенно влиять на политику в целом, тем более что неформальный бюрократический контроль над бизнесом простирается очень далеко. Даже в чисто экономической сфере зайкаи очень зависим от министерств, поскольку он нуждается в защите своих предприятий от иностранной конкуренции на внутреннем рынке, а также в руководстве и координации при освоении новых видов производства. Таким образом, каждая из трех групп (правительство, бюрократия, зайкаи) "может иногда проявлять удивительную силу, а временами - неожиданную слабость. Невозможно создать стройное уравнение, точно указывающее, как они соотносятся друг с другом в дележе власти. Существенно то, что ни одну из них нельзя воспринимать как вершину иерархии власти в Японии" (там же). Но какое же место в таком случае занимает японское государство? Не идет ли речь о его угасании? На самом деле вопрос должен быть поставлен иначе: нуждаются ли японцы в государстве? По крайней мере сама японская политическая элита на протяжении веков не видела необходимости в государственной власти, хотя так было не всегда. В середине VII в. правители Ямато, навязывая свою власть вождям других кланов, пытались создать централизованное государство по китайскому образцу. Но это "государство" просуществовало недолго. Губернаторы провинций, присланные из столицы, через некоторое время стали оставаться на своих постах пожизненно и передавать власть по наследству. После разрыва связей с Китаем японские властители перестали ощущать потребность в государстве. Даже семья Фудзивара, добившаяся большой власти в более позднее время, никогда не держала под своим контролем всю страну. Самая большая возможность для создания государства, оказавшаяся упущенной, представилась после решающей Секигахарской битвы в 1600 г., положившей конец гражданской войне, которая продолжалась с перерывами около 300 лет. Заручившись лояльностью всех уцелевших военачальников, участвовавших в сражениях, Токугава Иэясу стал сёгуном, и начался длительный период относительного мира, названный его именем. Но этот мир не был результатом достижения политического единства. Наоборот, политическое единство было принесено в жертву миру. И сёгуны, и вассалы были озабочены сохранением того, чем они владели, для своих наследников. Идея централизованного государства, подразумевающая ограничение власти вассалов, создавала угрозу новой вспышки междоусобиц и гражданской войны. Сёгунат Токугавы контролировал лишь около 1/4 японской территории, опираясь на вассалов, находившихся в разных формах зависимости от него (включая родственные связи), и стараясь воспрепятствовать сплочению потенциально опасных автономных и полуавтономных властителей, именуемых тозама ("внешние вассалы"), которых насчитывалось около 80. Некоторые из наиболее крупных владений тозама были фактически независимыми государствами, если не считать ограничений в их отношениях с другими вассалами сёгуна. В конечном счете нескольким из них удалось вступить в коалицию и свергнуть Токугаву, но к этому времени Япония уже превратилась в очень сложное политическое образование, не являющееся государством с институтом центральной власти. Задача создания государства не была актуальной для японцев, которые, в отличие от китайцев, на протяжении столетий не опасались вторжений чужеземцев: за всю историю Японии отмечены лишь две попытки вторжения, предпринятые монголами в 1274 и 1281 гг. Длительная изоляция Японии от внешнего мира, столь сильно повлиявшая на ее политическую систему, была нарушена во второй половине XIX в. В 1853-1854 гг. США, пользуясь неспособностью сёгуна оказать военное сопротивление, заставили его путем ультиматума вступить с ними в торговые и дипломатические отношения. В дальнейшем такого же признания в качестве торговых и политических партнеров добились Великобритания, Россия и Нидерланды, и это знаменовало конец японской политики самоизоляции. "Наконец-то Японию заставили столкнуться с беспокойным сообществом мировых держав, а тем самым и с необходимостью проведения внешней политики" (с. 37). Олигархия Мэйдзи, вставшая у власти в 1868 г. (прежде всего вследствие унизительного краха политики самоизоляции страны), была одержима идеей создать сильное государство. В течение трех лет после свержения сёгуната Токугавы она упразднила феодальные владения, объяснив это тем, что, как говорилось в имперском указе, "для поддержания равенства в отношениях с иностранными государствами слова должны иметь на деле тот смысл, который они обозначают, и правительство страны должно стать единственным носителем власти". Важность указа определялась тем, что некоторые из наиболее влиятельных феодалов сами устанавливали отношения с иностранными державами и даже объявляли войны по собственному усмотрению. Первые попытки создать государство выглядели чрезвычайно успешными, что наглядно продемонстрировала русско-японская война. Но система централизованного правления оказалась недостаточно устойчивой, чтобы пережить своих создателей. Уже следующее поколение лидеров оказалось неспособным вырабатывать единую линию поведения. Руководители таких важнейших ведомств, как наимусё?"3 , армия, военно-морской флот, министерство иностранных дел, министерство финансов, Тайный совет и др., отстаивали не столько интересы государства, которое они, казалось бы, должны были представлять, сколько интересы собственных ведомств, и не могли достигнуть согласия между собой. Зачастую они даже не разговаривали друг с другом. "Сегодня всякий, кто крепок задним умом, может обнаружить, что реформаторы Мэйдзи при всех своих достижениях виноваты в создании проблемы руководства, которая не решена в Японии до сих пор. При внимательном взгляде складывается впечатление, что государство, которое они создали, чуть ли не специально было задумано так, чтобы не пережить своих создателей. Чтобы поддерживать его как единое целое, требовались их постоянные личные усилия, так как выработанные ими правила не уточняли, кто за что должен отвечать. Олигархическое правление с самого начала подразумевало лишь временное устройство, на смену которому должна была прийти хорошо скоординированная система, сочетающая японские и европейские институты. Но вполне объяснимая боязнь ослабления собственной власти побудила политических архитекторов современной Японии пренебречь вопросом политической подотчетности, необходимой для такой координации" (с.38). С течением времени различные органы государства, путая узковедомственные интересы с национальными, стали проявлять чувство автономии наподобие той, которой обладали упраздненные феоды периода Токугавы. В первые два десятилетия XX в. первоначальные олигархи еще оставались цементирующей силой в качестве genro, "старших государственных мужей", но к тому времени, когда они сошли со сцены, японские руководители, каждый из которых ссылался на полномочия от императора, "энергично тянули страну в разных направлениях". В 30-х годах власть стала постепенно переходить к военным. Но даже когда это произошло, никто не знал, кто же стоял во главе всех вооруженных сил. Командующие армией и флотом формально подчинялись императору, а между собой даже не советовались. В самой армии и флоте, не имевших между собой никаких контактов, происходили внутренние раздоры. Распад центральной политической власти, начавшийся в первые годы XX в. и завершившийся в 30-х годах полной утратой чьей-либо персональной ответственности за страну, позволил фанатичной части среднего офицерского звена "захватить" нацию. В сентябре 1931 г. подразделения Квантунской армии напали на китайский гарнизон в Мукдене, начав тем самым завоевание Маньчжурии. Правительство в Токио никак не прореагировало на этот акт грубого неповиновения, и армия поняла, что она вполне может действовать как ей заблагорассудится. В результате она по собственной инициативе образовала марионеточное государство Маньчжоуго. "Акции устрашения, к которым затем обратились фанатичные офицеры, направили Японию на путь, который должен был привести к Пирл-Харбору, а оттуда к Хиросиме" (с.39). Напасть на страну, обладающую десятикратно превосходящей индустриальной мощью, было заведомо самоубийственным шагом, и такое решение не могло быть принято, если бы у страны было единое высшее руководство. Неожиданное нападение на США, вовлекшее эту страну во Вторую мировую войну, было прямым следствием соперничества между армией и флотом. Армия, толкнув страну на путь войны, считала само собой разумеющимся, что военно-морской флот не допустит американского вторжения на Японские острова. Флотское же руководство, со своей стороны, не верило в возможность победы, однако держало свое мнение при себе, опасаясь обвинений в непатриотизме. Сама по себе война мало способствовала сплочению политических сил. Она, несомненно, усилила власть бюрократов, но эта власть не сосредоточилась в руках одного человека или учреждения. Кабинет оставался собранием автономных министерств и ведомств, каждое из которых ревностно защищало свои права и привилегии. Премьер-министр никогда не был главным руководителем: он был главным координатором, задача которого состояла в том, чтобы обеспечить единую политическую линию кабинета. Он не мог ни приказывать министрам, ни заменять их по своему усмотрению. Сместить министра было непростым делом: для этого требовалось одновременно и уговаривать его, и оказывать на него давление. После военного разгрома Японии американские оккупационные власти, взявшие на себя управление страной, поставили своей главной задачей демонтировать остатки того, что, по всеобщему убеждению, было диктаторским режимом, наподобие режимов Гитлера и Муссолини. Никому не приходило в голову, что Япония напала на западных союзников именно потому, что у нее не было сильного центрального руководства. Что касается самих японцев, то их внутренние проблемы никак не поощряли их возобновить эксперименты по созданию централизованного государства в духе Мэйдзи. Более того, в отличие от эпохи Мэйдзи, когда главной проблемой страны были контакты с другими странами и обеспечение ее безопасности, теперь такую заботу взяли на себя США. Япония стала полностью зависимой от США не только в отношении своей безопасности, но также в конечном счете и в области дипломатии. "В сущности, США обеспечили дипломатический щит, прикрываясь которым Япония с помощью неомеркантилистской торговой практики построила свою огромную послевоенную экономическую машину... Особые отношения Японии с США обеспечили нечто большее, чем дипломатическую помощь, взаимную торговлю и гарантированную военную защиту. Они позволили Японии иметь дело с другими странами на основе чисто экономических приоритетов, не задумываясь о политических последствиях". В самой Японии сложившийся порядок вещей, при котором нет единой направляющей силы, спаянной политической волей, не порождает особых проблем. Все те, кто имеет какое-то отношение к дележу власти (чиновники, парламентарии, бизнесмены и промышленные магнаты), несмотря на большое соперничество, имеют тесно переплетающиеся интересы и зависят друг от друга. "Никто не является главным, но каждый так или иначе может воздействовать на кого-то еще, что позволяет обеспечить надлежащее состояние дел" (с.41). В дополнение к триаде чиновник - ЛДП - бизнес имеются несколько других влиятельных групп, действующих в полуавтономном режиме. Пресса -одна из них. Крупнейшие ежедневные газеты, имеющие гигантские тиражи, воспроизводят одни и те же подходы и занимают очень сходные позиции по всем злободневным вопросам. Тем самым они оказывают большое влияние на формирование однородного общественного мнения. Другая влиятельная организация - Национальная федерация сельскохозяйственных кооперативов, руководящая множеством местных кооперативов, региональными федерациями и специальными организациями бизнеса. Она очень тесно связана с министерством сельского хозяйства. Министерство в сотрудничестве с ЛДП удерживает цену на рис, выращиваемый в стране, на уровне, который примерно впятеро выше, чем на мировом рынке. В обмен на эту услугу кандидаты ЛДП получают почти безоговорочную поддержку во многих сельских районах. Есть и другие организации, контроль над которыми со стороны бюрократии весьма ограничен. Гангстерские синдикаты практически безнаказанно занимаются масштабным рэкетом в зонах отдыха, причем полиция заинтересована в их существовании, чтобы держать преступность под организованным контролем. Сама же полиция представляет еще одну полуавтономную организацию, имеющую очень широкие полномочия. Японские государственные прокуроры самостоятельно решают, зачастую по произвольным основаниям, когда и кого не подвергать преследованию. Таким образом, в Японии не удается обнаружить государство как вполне устойчивое образование с иерархически организованной властью. Само это понятие имеет для японцев иной смысл, чем для людей Запада. Поэтому во избежание путаницы лучше употреблять понятие "система", подразумевающее "некий набор связей и отношений, обеспечивающих достаточно предсказуемые результаты, между участниками социополитических процессов". Этот термин обозначает "нечто, не являющееся ни государством, ни обществом, но тем не менее определяющее, как строится жизнь японцев и кто кому повинуется" (с.43-44). Для внутренних целей Система, не имеющая ядра, работает достаточно успешно, несмотря даже на то, что социальные сбои, обнаруживаемые в некоторых ее зонах, остаются не устраненными из-за отсутствия решительных целенаправленных действий. Послевоенная промышленная перестройка была очевидной необходимостью и не нуждалась в сильном политическом центре. В ходе этой перестройки естественно возникло убеждение, что неограниченный промышленный рост является приоритетом для всей нации. Бюрократия взяла на себя осуществление этой политики в ущерб другим потенциально важным направлениям. Существовавшая de facto однопартийная система гарантировала отсутствие помех со стороны парламента. В основном Япония продолжает и поныне проводить все ту же политику, которая была начата в 50-е годы. "Сильные соперники, каждый из которых считал себя проводником "имперской воли", больше не тянут Японию в разных направлениях, как они это делали в первые десятилетия нынешнего столетия. Сегодня проблема состоит в том, что Японию слишком сильно тянут в одном направлении, и это происходит из-за отсутствия механизма установления новых приоритетов" (с.48). Если говорить о влиянии Системы на положение страны в мировом сообществе, то она стала явным анахронизмом. Она могла годиться для бедной и изолированной Японии, но не для страны, глубоко вовлеченной в международные связи, ибо не может дать ей "эффективные средства установления modusvivendi с потенциально очень враждебным миром. В Системе обнаруживается ряд парадоксов. Она не имеет сильного руководства, но создает за рубежом впечатление, что это мощный гигант, целенаправленно добивающийся мирового экономического господства. Она не имеет политического центра, однако внутри страны ей почти всегда удается наставить на путь истинный противодействующие группы. Система неуловима. Она ускользает от глаз западных людей, желающих иметь с ней дело. Японцы, участвующие в ней, не в состоянии постичь ее концептуальную суть, тем более изменить ее. Она существует, но большинство ее участников не замечают этого; она не имеет ни внешнего облика, ни формы, не говоря уже о законодательном ее закреплении" (с.49). |