Русский исторический журнал стр. 205273 К. ван Вольферен
![]()
|
Власть под маской культуры Если учесть, что в Японии нет центра власти, естественно возникает вопрос, каким же образом достигаются целостность и согласованное действие механизмов Системы, вовлекающей в свою сеть население и нейтрализующей потенциально опасные оппозиционные группы. "Невозможно представить себе, чтобы страна, не имеющая политического ядра, могла заставить всех своих граждан маршировать под звуки барабана единственного барабанщика. Конечно, такой барабанщик не один. Но тем не менее остается вопрос, каким образом все многочисленные барабанщики, под звуки которых маршируют японцы, воспроизводят один и тот же ритм" (с.245). Отчасти это объясняется активным подавлением личных склонностей японцев во всех социальных ситуациях и на всех уровнях с помощью программы формирования личности по единому образцу, позволяющей обеспечить предсказуемое и дисциплинированное поведение. Даже на отдыхе большинство японцев повинуются беззвучному, но властному голосу, говорящему им, куда пойти и что делать. Сами японцы в большинстве своем полагают, что определяющее значение в таком поведении имеет специфическая "японская культура". Однако ссылка на культуру ("мы поступаем так, потому что такова наша культура") есть не более чем тавтология ("мы поступаем так, потому что мы так поступаем"), хотя сами японцы этого не замечают, как не замечают и того, что такое объяснение служит прикрытием и оправданием систематической эксплуатации, судебных злоупотреблений, организованной преступности, находящейся под покровительством властей, и других форм осуществления бесконтрольной власти. На международной арене ссылки на культуру стали оправданием невыполнения соглашений и взятых на себя обязательств, игнорирования требований торговых партнеров. Множество аспектов политической жизни Японии никогда не подвергалось критическому рассмотрению, ибо с самого начала они объяснялись как "культурно предопределенные". Японские руководители и бизнесмены всегда ссылаются на культурную специфику своей страны, чтобы оправдать торговую дискриминацию. Они отказываются признать принцип взаимности в торговле под тем предлогом, что это означало бы принятие Японией иностранных систем, несовместимых с ее культурой. Давление Запада, осуществляемое в этой связи, японцы приравнивают к культурному империализму. Западные страны, особенно США, очень чувствительны к таким аргументам, так как опасаются обвинений в этноцентризме, от которого, по мнению многих, остается всего один шаг до расизма. Японские руководители, со своей стороны, в случае усиления критики их действий извне никогда не пытаются анализировать или оспаривать точку зрения оппонентов. Их реакция, как и реакция японской прессы, всегда бывает одна и та же: усиление работы по разъяснению японской позиции. Такая массированная разъяснительная работа потребовала создания множества государственных и частных "просветительных" агентств и институтов, становления целого направления в японской журналистике и большой индустрии пропагандистских печатных изданий, ориентированных на зарубежного читателя. Все стороны японской жизни насквозь идеологизированы, чтобы обеспечить устойчивость и непререкаемость существующей власти, но эта важнейшая ее особенность маскируется ссылками на культуру, "японский национальный характер" и "японскость". При этом пропагандистская машина дружными усилиями внушает японцам мысль не только об уникальности, но и превосходстве японской культуры над всеми остальными. Институированная и "культурно" санкционированная система многообразных мер, обеспечивающих повиновение и покорность населения, позволила правителям создать и насадить в умах такой образ реальности, который обеспечивает идеальные условия для осуществления авторитарной власти. Понятие бюрократического авторитаризма, пожалуй, более других подходит для определения японского государства. Единственная проблема, которая возникает при этом, состоит в том, что авторитаризм предполагает существование источника сил, которые держат общество под контролем. "В японском случае эти силы исходят отовсюду, причем постоянно воспроизводятся, начиная от самых низов, внутри самого общества. Структура государственной власти и общество (последнее в глазах саларимена - это прежде всего его компания) в общественном сознании свалены в одну кучу и образуют сущность "японской культуры". Государство, общество и культура, сплавленные воедино, воспринимаются большинством японцев как природное явление, обладающее неотвратимой силой. Японцев заставили считать эту силу благотворной" (с.272). Присутствие в мире, но не принадлежность к нему Широко распространено мнение, что в конце 80-х годов японская общественность начала большую общенациональную дискуссию о новой политике ввиду растущих трудностей в отношениях Японии с другими странами. Газеты были полны сообщений о том, что японцы вот-вот приступят к проведению необходимых реформ. Однако это не имеет ничего общего с действительностью. За время своей 15-летней работы в Японии в качестве корреспондента автор не заметил ни "большой", ни малой дискуссии о проблемах импорта и о повышении ответственности Японии в международных делах. Ошибка проистекает из уверенности, что японцы должны провести реформы, ибо реальность требует этого от них. Такое представление охотно поддерживают японские администраторы, которым приходится вести дела с внешним миром и которые обещали исправить положение, но сами понятия не имеют, что для этого нужно предпринять. Уверенность в том, что все наладится и что перемены не за горами, внушает и японская пресса, привычно исполняющая свою пропагандистскую роль. "Однако постоянное повторение плоской мысли о неких переменах не означает готовности или способности к их осуществлению" (с.408). Ложное представление о том, что японская общественность или народные избранники обсуждают насущные реформы, вредно не только потому, что создает неоправданные ожидания: оно порождает иллюзию, будто у японцев есть возможность выбора, хотя рядовые японцы не имеют ни малейшего представления о том, что означает выбор между путями развития. В Японии нет места публичным дискуссиям наподобие тех, какие проводятся R странах Европы и Северной Америки между интеллектуалами и политическими деятелями, где сталкиваются вполне определенные и противоположные мнения, результатом чего становятся компромиссы, просвещение населения и, что особенно важно, изменение политики. "Ничего существенного в точном значении этого слова в Японии не обсуждают" (с.409). "Промышленный рост, в жертву которому были принесены среда обитания, политика жилищного строительства и социальной поддержки населения и который привел к самым высоким в мире ценам на землю (причем без всякого благоустройства, принимаемого как само собой разумеющееся в значительной части Европы и Северной Америки), не был плодом какого-либо соглашения о том, что именно послужит благу народа. Судьбоносный политический маневр, установивший его в качестве национального приоритета, не комментировался в прессе. Никто не предлагал общественности принять участие в выработке политического курса - она вообще так никогда и не узнала, что существовал какой-то выбор" (с.410). Постоянное лишение людей выбора практически во всех областях жизни составляет один из важнейших элементов устойчивости Системы. У японцев нет выбора в отношении политического представительства: им навязывают ЛДП. У них почти нет выбора в образовании: его главная функция - отбор будущих служащих для учреждений и компаний, и единственный путь наверх проходит через юридический факультет Токийского университета. Представители среднего класса фактически не имеют иной возможности, как до конца оставаться в нанявшей их компании. Японцы не имеют выбора в отношении японских источников новостей и информации. В качестве потребителей на рынке они вынуждены довольствоваться тем, что сочтет нужным поставить сбытовая сеть кэйрэцу, и соглашаться на те цены, которые устанавливает эта сеть. Невозможно отрицать успехи в подъеме экономики страны, достигнутые за последние десятилетия. Однако эти успехи оплачены очень дорогой для большинства японцев ценой. Помимо подавления индивидуальности и трудности самореализации личности, уровень жизни рядовой семьи остается самым низким среди индустриальных стран, несмотря на то что ВНП Японии на душу населения после ревальвации ее валюты оказался самым высоким в мире. В денежном выражении средний японец зарабатывает примерно столько же, сколько американец, но его реальный доход намного ниже из-за необычайно высоких цен на потребительские товары и услуги (одни лишь продовольственные товары в зависимости от вида здесь в 3-9 раз дороже, чем в США), что обусловлено блокированием импорта, отсутствием конкуренции и неразвитостью социальной инфраструктуры. "К этому можно добавить, помимо прочего, что право пользования перегруженными автострадами обходится в целое состояние, что тарифы за пользование телефоном и коммунальными услугами самые высокие в мире, что непомерно дорогие квартиры необычайно малы и что городская инфраструктура остается в столь же плачевном состоянии, что и в 1960-х годах. Жизнь для рядового японца в 1988 г. была заполнена большим количеством технических новинок сомнительной нужности и значительно больше следовала моде, чем в 1968 г., но ни в коей мере не стала более обеспеченной". В целом условия жизни рядового японца в 1988 г. были ничуть не лучше, чем в 1966 г., а в некоторых отношениях (например, в том, что касается жилья) - даже хуже. Единственное исключение - возможность дешевого отдыха за границей, появившаяся у многих японцев после того, как была проведена ревальвация иены. "И это всего лишь материальные результаты того, как осуществляется власть в Японии" (с.411). Нет сомнения, что Система обеспечивает устойчивость и надежность существования большинства японцев, однако как форма правления она никоим образом не может соперничать с современным конституционным государством, обладающим центром ответственности и механизмами согласования интересов без помощи насилия и запугивания. Западные государства ориентированы на достижение консенсуса, т.е. компромисса между сталкивающимися группами, в отличие от Японии, где постоянно говорят о консенсусе, но понимают под ним не соглашение спорящих сторон, а безмолвие народа, лишенного возможности определять свою позицию и принимающего любые действия властей как проявление их "благожелательности". "Система не терпит независимых граждан с развитым чувством политической ответственности (и это еще одна причина, по которой в стране не бывает подлинных дискуссий), которые были бы способны влиять на политическую жизнь таким образом, чтобы в ней могли участвовать мыслящие и талантливые японцы. И это неизбежно, пусть и неявно, оказывается общей проблемой японских правителей, а также представителей внешнего мира" (там же). Отсутствие общенациональных дискуссий имеет прямые последствия для других стран. Представление о постоянно возникающем консенсусе предполагает, что система управляема и может существенно изменять политику, если это необходимо. "Однако большой парадокс современной Японии состоит в том, что ее правители, подталкиваемые страхом перед беспорядками, вырастили бесчисленными формами действенного контроля такой политико-экономический организм, который, по существу, вышел из-под контроля: Система в целом движется без руля" (с.411-412). Ненормальность отношений, существующих между Японией и другими странами, в значительной мере вуалируется теми специфическими отношениями, которые сложились у нее с США. Обе стороны признают особый характер этих отношений, но недостаточно осознают те последствия, которые из них вытекают. История не знает примера того, чтобы одна большая и экономически мощная страна в такой мере зависела от другой страны, не утрачивая своей идентичности. Япония может позволить себе оставаться вне мировой политики благодаря тому щиту, которым ее прикрывают США. "Этот щит обеспечивает нечто гораздо большее, чем военную безопасность и дипломатическую защиту. Япония никогда не смогла бы стать неомеркантилистской экономической державой, если бы не терпимость и покровительство США" (с.415). Как уже было показано, одна из важных особенностей Системы состоит в том, что она не обеспечивает никаких правовых гарантий ни своим гражданам, ни тем более иностранцам. При независимой внешней политике страна должна быть в состоянии выполнять те обязательства, которые берет на себя ее правительство, но Япония не может это сделать и вынуждена полагаться на снисхождение и покровительство США. "Неуклюжесть на международной арене Японской Системы, отгороженной от других стран исключительной связью с США, до сих пор не осмыслена в должной мере. Но события, происходившие в этом столетии, безусловно внушают пессимизм относительно ее способности участвовать в поддержании международных отношений вне этого контекста. Нападение на Пирл-Харбор было самоубийственным. В 1930-х годах, когда военные правители Японии всерьез обдумывали возможности ведения войны одновременно и против США, и против Советского Союза, и против Великобритании, а дипломаты направо и налево разрывали "сердечные отношения", никто из представителей власти не встал и не сказал, что это безумная политика. Даже когда поражение стало очевидным, Япония не смогла собрать воедино свое руководство, чтобы обеспечить хоть какое-то влияние на условия капитуляции. Рассуждения о готовности Японии прекратить военные действия до Хиросимы не подкрепляются убедительными свидетельствами и обнаруживают непонимание японской политической системы того времени. В них не учитывается тот факт, что в 1945 г. в Японии не было аппарата, который мог бы принять решение о прекращении войны и вступить в мирные переговоры от имени государства. Ни один человек или группа не имела полномочий подготовить приемлемые для всех компонентов политической системы, безголовой даже во время войны, условия капитуляции, которые они могли бы согласовать" (с.416). Немногочисленные самостоятельные шаги Японии в отношениях с другими странами в послевоенное время представляли собой вынужденную реакцию на внезапное резкое изменение международной обстановки и отражали явную неспособность принимать стратегически осмысленные решения. Примером может служить нефтяной кризис 70-х годов, когда Япония позволила арабскому миру запугать себя, но в ответ на унизительные уступки не получила никаких гарантий в отношении поставок нефти.. "Паутина отношений власти в Японии настолько плотно сплетена, что в ней не остается места для учета иностранных интересов... Иностранные факторы обычно игнорируются, даже когда они входят в сферу долгосрочных национальных интересов... Единственное обстоятельство, при котором международные факторы принимаются во внимание, - это faitaccompli (свершившийся факт), т.е. событие, всегда застающее страну врасплох. Система может живо реагировать только тогда, когда происходит всеобщее осознание новой реальности, насквозь пронизывающее ее острым ощущением кризиса. ОПЕК создал такую реальность действиями, приведшими к нефтяному кризису, и Япония тут же энергично отреагировала на нее"(с.418). Ведущие страны Запада ныне остро осознают, что их отношения с Японией не могут оставаться в прежнем состоянии, и требуют от японских руководителей вести себя так, как полагается государственным деятелям. Однако "это та роль, которую они не способны выполнять в силу своего воспитания и образования и, что еще важнее, для которой они не могут собрать необходимую поддержку внутри страны. Иными словами, несмотря на свое высочайшее умение обеспечивать быстрый экономический рост и поддерживать эффективный социальный контроль, они по меркам конца 1980-х годов некомпетентны. Но когда общественность начнет задаваться вопросом, почему другие страны так критично относятся к Японии и почему они так упорны в своих требованиях, японские руководители вряд ли признаются в этой некомпетентности. У них есть в запасе два объяснения. Одно из них состоит в том, что иностранцы не понимают Японии, но оно уже затаскано от чрезмерного употребления в течение десятилетий. Единственное оставшееся объяснение - это то, что мир теперь враждебно настроен к Японии. И в 1980-е годы эта мысль стала все более отчетливо проглядывать между строк заявлений, делаемых руководителями, и часто в неприкрытом виде выражаться в редакционных комментариях СМИ и серьезных статьях журналов, рассчитанных на интеллектуалов" (с.426). Представление о враждебном мире находит в Японии благодатную почву. Оно питается исторически укоренившимся чувством уязвимости страны перед непредсказуемыми внешними силами. Оно в значительной мере отвечает также психологии многих японцев, которые в силу воспитания и под влиянием среды предпочитают не преодолевать социальные трудности, а пассивно принимать их. У японцев есть для этого даже особое выражение: хигайса исику (жертвенное сознание). Даже минувшая война, развязанная японскими милитаристами, воспринимается в сознании рядового японца как стихийное бедствие, за которое никто не несет ответственности: просто Япония стала жертвой обстоятельств и враждебных сил. Почти все фильмы о тихоокеанской войне показывают страдания, которые выпали на долю японского народа, и многие молодые японцы выражают изумление, когда им говорят, что соседние народы пострадали не меньше, а может быть и больше, от рук японцев. О зверствах, которые японцы творили в оккупированных азиатских странах, всегда умалчивают, и все больше укореняется мысль, что Япония была главной жертвой войны. С конца 60-х годов стали появляться кинофильмы, изображающие американскую оккупацию как самое ужасное испытание. В конце 70-х и начале 80-х годов на экранах стали впервые демонстрироваться фильмы, полностью пересматривающие характер войны: японские солдаты в них представлены дружелюбными, отзывчивыми, доброжелательными к местному населению (например, на Филиппинах), а американские - зверьем, играющим в футбол человеческими черепами. Грибовидное облако атомного взрыва стало обязательной принадлежностью фильмов о войне, выпускаемых государственными студиями. "Здесь жертвоприношение имеет завершенный вид: атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки. Вера в уникальность японцев получила в этих событиях очень своеобразное подтверждение: японцы не просто пострадали, они пострадали уникально; можно даже говорить о национальном мученичестве15 . В Японии стало вполне обычным рассматривать сбрасывание атомной бомбы как худший акт войны. Некоторые даже считают это преступлением века. Японцы старшего поколения все еще имеют определенное чувство перспективы по поводу тех событий. Кто-то из них может вспомнить, что еще до того, как была разрушена Хиросима, генералы сформировали гражданскую милицию из 28 млн. мужчин и женщин в возрасте от 15 до 60 лет, которых обучали приемам владения бамбуковыми копьями для отражения высадки американцев на японские берега. Но японский интеллектуал или политик уже не может безнаказанно заявить, что сброшенные бомбы, возможно, спасли сотни тысяч жизней. И каждый год в августе нация, побуждаемая СМИ, в течение недели предается жалости к самой себе. "Парк мира" и музей в Хиросиме - центр паломничества для многочисленных иностранных антиядерных активистов и пацифистских групп, не дают множеству японских посетителей ни малейшего намека на то, что история началась до ядерной бомбы" (с.427). Изображая свой народ как жертву всех невзгод, обрушиваемых на него враждебным внешним миром, японские руководители и пресса представляют требования стран Запада как проявление их недоброжелательности и неспособности заставить собственные народы трудиться так же упорно, как это делает японский народ. Показывая на протяжении всего исследования, как японские руководители следят за исправной работой гигантского контрольного механизма -Системы - по поддержанию порядка среди рядовых японцев, автор отмечает, что в конечном счете сами руководители - тоже жертвы. Это особенно наглядно проявляется, когда им приходится вести переговоры с руководителями других государств. "Они порождены той средой, которую создали их предшественники, и любое обсуждение их положения, отклоняющееся от привычного русла, вызывает раздражение; именно они, стесненные отсутствием воображения, являются подлинными слугами Системы. Они оказываются жертвами самообмана, унаследованного от своих предшественников из сёгуната Токугавы и олигархии Мэйдзи, когда притворяются, будто у них нет власти, и попутно отрицают какую бы то ни было надобность в общепринятых правилах, регулирующих власть, а отсюда и те трудности, с которыми они сталкиваются, становясь официальными руководителями. Администраторы взлелеяли сложные личные связи, основанные на взаимных услугах и одолжениях, и их главной задачей всегда было не допустить, чтобы законы и суды стали высшими регуляторами общества, и сохранять неформальный характер своих связей и тех правил, которыми они руководствуются. Они защищаются изощренным способом, отрицая наличие сил, которые на самом деле управляют Системой, и объясняя все происходящее как результат японской "культуры". Диапазон их действий ограничен теми представлениями, которые они унаследовали от прежних администраторов, - прусским видением общества, построенного на всеобщей муштре, и неодолимым страхом перед возможным социальным хаосом, предотвратить который и призвана эта муштра. У них нет того преимущества, которым пользуются политики, бюрократы и интеллектуалы в большинстве западных стран, где политическая система весьма отзывчива к рациональным доводам, интеллектуальным предостережениям и настоящим политическим дискуссиям. Некоторые из них, с кем я лично знаком,- добавляет ван Вольферен, - приходят в ужас, осознав, что Система фактически неуправляема" (с.430). В современном мире Япония оказывается во все большей изоляции. Это определяется совокупностью факторов, включающих нежелание и неспособность разобраться в подлинных механизмах существующей в ней власти, распространенное в стране чувство, что к японцам относятся предвзято и несправедливо, чувство своей уникальности и одновременно непонятости со стороны остального мира и фактическое отсутствие руководства. Эта изоляция еще более усиливается непреодолимой трудностью вхождения Японии в систему единых правовых норм, определяющих отношения между странами мирового сообщества. Эти отношения, особенно в области торговли, строятся по иным правилам, чем те, которые заложены в механизм Японской Системы. Здесь не поощряются и в конечном счете наказываются обман и сокрытие истинных намерений, которые японцы считают нормальным средством общения. Критику такого поведения японцы всегда воспринимают одинаково - как еще одно подтверждение недоброжелательности иностранцев. Японская Система и международная торговая система (а вернее - "то, что осталось от международной системы свободной торговли") несовместимы прежде всего потому, что последняя требует соблюдения установленных формальных правил, а это неприемлемо для японских администраторов, поскольку подрывает их собственные неформальные отношения. Применение единых правил для всех участников японского рынка, включая иностранцев, неизбежно приведет к ослаблению и в конечном счете к разрушению Системы, подорвав сложные сети дзиммяку и неформальные процедуры. "Можно заключать сделки с Системой, но введение всеобщих правил внутри Системы не может быть предметом соглашения" (с.431). Изоляция Системы накладывает свой отпечаток на массовое сознание, и это еще более усиливает изоляцию и вызывает все большее отчуждение японцев от мирового сообщества. Многие иностранные наблюдатели заметили стойкий психологический изоляционизм японцев, представляющий одну из главных проблем в отношениях Японии с другими странами, и объясняют его культурными особенностями. Здесь упускается из виду, что изоляция страны, как и психология изоляционизма, непрерывно стимулируется теми методами, какие используются для поддержания порядка в стране. "Изоляция есть следствие того способа, каким было задержано появление буржуазии; того способа, каким средний класс был включен в иерархию деловых компаний; того способа, каким школьная система не столько готовит для Японии образованных граждан, сколько производит администраторов и саларименов для уготованных им ступеней иерархии, образующей Систему" (там же). Все это наиболее наглядно иллюстрируется феноменом так называемых вернувшихся юношей (кикоку сидзо) - японских детей, которые некоторое время учились за границей, пока их отцы работали в заморских офисах своих компаний. Образование, полученное за границей (кроме приобретения знаний по техническим и естественнонаучным дисциплинам), обычно служит препятствием для работы в Системе. Поэтому подростки, вернувшиеся на родину и продолжающие здесь свое образование, воспринимаются как неблагополучные дети. Мало того, что их не ценят за объем и новизну тех знаний и опыта, которые они по возвращении привносят в японские средние школы и университеты, они еще и сталкиваются с явной неприязнью окружающих, а в классе их часто изводят насмешками и разными выходками. В результате "в них неизменно поселяется чувство своей испорченности. Проблема настолько серьезна, что пришлось создать особые школы для перековки их в нормальных японцев. Их учителя жалуются, что они задают слишком много вопросов. За явное нежелание бесконечно и везде соблюдать школьные правила их клеймят как потенциальных нарушителей общественного порядка. Их заставляют следить за своей походкой и манерой смеяться, так как по этим признакам их могут тотчас же принять за изгоев в собственной стране. Компании стараются не принимать тех, кто жил за границей, опасаясь, что их поведение может расстроить работу коллектива" (с.432). Если в каком-либо иностранном городе живет лишь небольшое число японских представителей, то в их психологическом складе невозможно обнаружить хоть что-то, мешающее полностью включиться в нормальные социальные отношения других народов. И только тогда, когда японская община за рубежом разрастается и в ней создается японская школа, ее члены оказываются в острой изоляции и образуют японские клубы. Степень изоляции японцев в этом случае бывает несравнимо больше, чем в общинах американцев или европейцев, поселившихся за границей. Из доверительных бесед с японскими бизнесменами в Юго-Восточной Азии и Европе автор понял, что "многие из них не в состоянии заставить себя испытать сожаление, что усваивают иностранные манеры, или беспокойство, что им больше по душе общение с иностранцами, чем с японцами. Таким образом, поведение японцев за границей определяется давлением на них со стороны их компаний, а не расплывчатыми культурными нормами" (там же). В заключение ван Вольферен отвечает на вопрос, может ли положение измениться. Теоретически такая возможность есть. Характер Системы, как показано в книге, в конечном счете определяется политическими отношениями. А ничто относящееся к политике не бывает окончательно необратимым. В принципе нет оснований утверждать, что японцы обречены всегда оставаться под политической опекой. Но ближайшее будущее не внушает оптимизма. Отсутствие политических дискуссий о национальных приоритетах, парламентских сдержек и противовесов и правовых рамок для разрешения конфликтов увеличивает постоянный риск усиления японского национализма. Это, в свою очередь, может привести к возрождению экстремистских настроений, направленных на "спасение нации", что скорее всего вовлечет страну, как и в прошлом, в еще большие неприятности. Необходимо, однако, учитывать и возможность того, что "Японская Система подвергнется еще одной конвульсии, вызванной острым чувством противоборства с враждебным миром. Не исключено, что такой спазм побудит определенную группу захватить власть и замыслить проведение нового курса, последствия которого окажутся совершенно непредсказуемыми" (с.433). Но наиболее вероятно, что Система будет действовать без всякого плана после достижения modus vivendi с западным миром и особенно с США. Это потребует тщательно обдуманной политики со стороны Запада. Реферативное изложение Л.Ф.Блохина Примечания 1 Названия разделов реферата воспроизводят названия соответствующих глав книги.-Прим. реф. 2 Wall Street j., 1986.-1 April. 3 Название "министерство внутренних дел", как обычно переводят с японского термин "наймусё", не отражает истинных полномочий этого ведомства, которое временами становилось самым влиятельным компонентом довоенной Японской Системы. - Прим, ван Вольферена. 4 Газета "Асахи Симбун" в редакционной статье рассказала о случае, как учитель неполной средней школы пришел в семью девочки, которую он застал за курением, и потребовал, чтобы она совершила харакири кухонным ножом. Когда девочка простерлась перед ним на полу, умоляя простить ее, он ударил ее ногой по голове. Не считая этот случай из ряда вон выходящим, газета заключает, что телесные наказания в школах - повседневная практика, хотя печать редко затрагивает эту тему (с. 91). 5 Rohlen Th. Japan's high school // Univ. of California Press, 1983. - P.209. По мнению ван Вольферена, это одна из лучших книг по Японии, написанных за последние годы. 6 Автор ссылается, в частности, на собственный четырехлетний опыт преподавания в Университете Васеда на политологическом и экономическом факультетах. Студентам этих факультетов, котирующимся особенно высоко, не приходилось много заниматься. Они прочитывали несколько зачастую малопонятных книжек по своему предмету, из которых обычно мало что оставалось в их памяти. "Мне было дано указание ставить переводные баллы всем студентам, которые регулярно посещали занятия" (с.85). 7 Buruma I. A Japanese mirror: Heroes and villains in Japanese culture. - Cape, 1984. -P. 168. 8 Визит так и не состоялся из-за непрекращавшихся беспорядков. 9 "Дзин"- означает "личный", "мяку"- "жила" (по аналогии с рудной жилой), "так что "дзиммяку"означает жилу, или паутину, личных связей, внедрившихся в общественный строй" (с. 110). 10 Переход японских чиновников в большой бизнес после отставки. 11 Clifford W. Crime control in Japan. - Lexington Books, 1976. 12 Японцы четко различают понятия татэмаэ (показные мотивы, официальная трактовка событий, порядок вещей, каким его надо изображать) и хоннэ (подлинные мотивы, наблюдаемая реальность, истина, которую вы знаете или чувствуете). 13 Benedict R. The chrisanthemum and the sward. - Houghton Mifflin, 1946. - P.41. 14 Wakatsuki Yasuo. Unpleasant, other side to Japaneese. -Japan Times, 1980,25 May. 15 Характерная деталь в подтверждение авторских слов: видимо, для "чистоты" картины в общий список жертв атомной бомбардировки, ежегодно оглашаемый в День Хиросимы, никогда не включают 10 тыс. погибших при той же бомбежке корейцев, насильственно ввезенных в Японию для выполнения тяжелых работ. Это - чужестранцы, и включение их в общий список хиросимских жертв лишило бы смысла утверждение, будто одним лишь японцам довелось испытать ужас атомной бомбежки; к тому же это очень некстати напоминало бы о том, как сами японцы обращались с жителями оккупированных ими стран и каким образом несчастные корейцы оказались на Японских островах. - Прим. реф. |