Три века северной столицы
![]()
|
Из указа Петра I: Замечено, что жены и девицы, на ассамблеях являющиеся не зная политесу и правил одежды иностранной, яко кикиморы одеты бывают. Одев робы и фижмы из атласу белого на грязное исподнее, потеют гораздо, отчего зело гнусный запах распространяется, приводя в смятение гостей иностранных. Указую: впредь перед ассамблеей мыться в бане с мылом со тщанием и не только за чистотой верхней робы, но и за исподним также следить усердно, дабы гнусным видом своим не позорить жен российских. На ассамблеях танцы делились на церемониальные и английские. К первым принадлежали польский (полонез) и менуэт, ко вторым «англез», «аллеманд», английский контраданс и другие. Мы опишем некоторые из этих танцев, так как они уже отошли в прошлое и теперь никому не известны. Менуэт отличался мерностью и церемонностью движений; танцоры двигались мелкими, размеренными па, стараясь придать своим фигурам изящные позы, причем дамы, грациозно опустив руки, слегка приподымали пальцами полы своих юбок. Менуэт складывался из четырех хореографических движений. Первое состояло из двух коротких полушагов правой и левой ноги. Во втором движении танцор делал движение правой ногой, приподнимаясь на носках. Медленным опусканием пятки правой ноги он переходил в третье движение, причем правая нога плавно сгибалась; затем повторялся полушаг, и скользящим движением вперед левой ноги, составлявшим четвертый ритм, танец завершался. Далее следовало повторение тех же движений, как это, впрочем, делается почти во всех танцах. Таким образом, менуэт состоял преимущественно из приседаний. Танцевали его парами под монотонные и бедные мелодией звуки менуэтной музыки. Англез состоял всегда из двух темпов и отличался живостью и картинностью движений, давая женщине возможность выказать свою грацию. Он танцевался также парами и представлял собою, по идее, пантомиму ухаживания. Танцорка делала движения такого рода, как будто она убегает и уклоняется от ухаживаний кавалера, ее преследующего; то вдруг, точно поддразнивая его и кокетничая, останавливается в обольстительной позе и, едва он к ней приближается, мгновенно оборачивается в сторону и скользит по полу. Одной из разновидностей англеза явился впоследствии экосез. Аллеманд начинался собственно гроссфатером. Дамы становились по одну сторону, кавалеры — по другую. Музыканты играли нечто вроде марша, и в продолжение этой музыки кавалеры и дамы первой пары делали реверансы своим соседям и друг другу, потом брались за руки, делали круг влево и становились на свое место. После первой пары делали то же самое, одна за другой, следующие пары. Когда туры оканчивались, музыка начинала играть веселый мотив, и аллеманд переходил в оживленный танец. Танцующие пары связывали себя носовыми платками и каждый из танцевавших, попеременно идя впереди, должен был выдумывать новые фигуры. Иногда танцующие, имея во главе музыканта, переходили из одной комнаты в другую и обходили таким образом весь дом. Петру, который в этот вечер словно сбросил с себя добрый десяток лет, взбрела на ум шальная мысль: поставить в пары с самыми молоденькими дамами убеленных сединами старцев. Напрасно ссылались перепуганные «кавалеры» на терзающие их недуги, на неискушенность в такого рода делах. Петр неумолим. Подагра? Нет лучшего средства против подагры, чем тот танец, каковому он их намерен обучить. Фигуры же в нем простые, нечего тут и уметь. Пусть лишь внимательно смотрят да все движения за ним повторяют. И вдруг начал такие замысловатые «каприоли» выделывать, каких, верно, никому еще видеть не приходилось. Темп танца ускоряется и ускоряется. Старики путаются в фигурах, кряхтят, стонут. Некоторые, вконец обессилев, на пол садиться стали. Их бойкие партнерши тянут горе-танцоров за руки. Зрители хохочут... Сколько при этом было выпито штрафных «орлов», больших и малых! Всему, однако, бывает конец. Пора и по домам. В последний раз подымают бокалы: «За Ивана Михайловича и его деток!» — традиционный тост за корабли русского флота. Теперь надо только узнать, когда и у кого будет следующая ассамблея. В Петербурге оповещал об этом обер-полицмейстер, в Москве — комендант города. Но все очереди заранее расписывались самим Петром. Он и себя из этого списка не исключил, приемы же устраивал в петербургском Почтовом доме (на месте этого здания в конце XVIII в. вырос Мраморный дворец). Так вот, оказалось, что теперь принимать гостей настал черед канцлера Гавриилы Ивановича Головкина. Когда назвали имя Головкина, на многих лицах замелькали улыбки. Гавриила Иванович, даром что такой пост занимал и ни в чем нужды не имел, скареда был величайший. Говорили, что дома он никогда не надевал парика, а держал его на подставке в приемной: все до времени проносить боялся. Устраивать же у себя многолюдные собрания было для него горче горького. В Петербурге «ассамблейный сезон» открывался и закрывался балом у Меншикова. В Москве — когда у кого. * * * В первых строках указа об ассамблеях оговаривалось, что правила отправления их «определяются... покамест в обычай не войдет». В обычай все это вошло на редкость быстро. Давно ли отошли те времена, когда танцы считались развлечением греховным, «бесовским скаканием» назывались. А теперь, по распоряжению архиепископа Феодосия, вице-президента «святейшего Синода», ассамблеи устраивают и духовные лица. Даже настоятели монастырей. Они прекратились (всего на два года) лишь после смерти Петра. Потом в 1727 г. появился указ об их возобновлении, по содержанию своему — почти копия первоначального. Но уже примерно с 1730 г. ассамблеи утрачивают характер официально предписанного «развлекательного мероприятия» и прочно входят в русский быт как нечто вполне естественное, само собой разумеющееся. Музыка на ассамблеях была сначала духовая: трубы, фаготы, гобои и литавры; но в 1721 г. герцог Голштинский привез с собой небольшой струнный оркестр, понравившийся до такой степени, что его наперебой каждый вечер приглашали куда-нибудь. Конечно, ассамблеи времен Петра не отличались утонченностью обстановки. В первую пору все делалось просто: в той комнате, где обедали и ужинали, слуги, убрав столы, подметали пол вениками, раскрывали зимою окна, чтобы проветрить помещение, пропитанное запахом кушанья и прокопченное кнастером, и затем в той же самой комнате разодетые кавалеры и дамы принимались за танцы. Это происходило от тесноты тогдашних петербургских домов, почему во время собраний большею частью не было общего для всех ужина, а гости делились на две группы: когда одна ужинала, другая танцевала. Кроме того, петровская ассамблея отличалась попойками, и спаивание не только мужчин, но и дам было явлением обыкновенным. Тем не менее, ассамблеи в какие-нибудь три-четыре года после их принудительного учреждения до такой степени привились в преобразованном русском обществе, что сделались для него потребностью и еще через несколько лет превратились в такие балы, которые по их приличию и чопорности мало чем уступали изящным версальским собраниям. В подтверждение наших слов приведем описание двух балов при императрице Анне Иоанновне и при императрице Елизавете Петровне. «Большая зала дворца, — пишет в 1734 г. жена английского резидента леди Рондо, — была украшена померанцевыми и миртовыми деревьями в полном цвету. Деревья, расставленные шпалерами, образовали с каждой стороны аллею, оставляя довольно пространства для танцев. Эти боковые аллеи, в которых были расставлены скамейки, давали возможность танцующим отдыхать на свободе. Красота, благоухание и тепло в этой своего рода роще — тогда как из окон были видны только лед и снег — казались чем-то волшебным и наполняли душу приятными мечтами. В смежных комнатах подавали гостям чай, кофе и разные прохладительные напитки; в зале гремела музыка и происходили танцы. Аллеи были наполнены изящными кавалерами и очаровательными дамами в роскошных платьях. Все это заставляло меня думать, что я нахожусь среди фей, и в моих мыслях в течение всего вечера восставали картины из «Сна в летнюю ночь» Шекспира». «Знатные лица обоего пола, — рассказывает в 1757 г. в своих записках французский дипломат граф де ла Мессельер, — наполняли апартаменты дворца и блистали уборами и драгоценными камнями. Красота апартаментов и богатство их изумительны; но их затмевало приятное зрелище четырехсот дам, вообще очень красивых и очень богато одетых. К этому поводу восхищения вскоре присоединился другой: внезапно произведенная одновременным падением всех стор темнота сменилась в то же мгновение светом 1200 свечей, отражавшихся со всех сторон в зеркалах. Заиграл оркестр из 80 музыкантов, и бал открылся. Во время первых менуэтов послышался глухой шум, имевший, однако, нечто величественное: дверь быстро отворилась настежь, и мы увидели императрицу, сидевшую на блестящем троне. Сойдя с него, она вошла в большую залу, окруженная своими ближайшими царедворцами. Зала была очень велика; танцевали за раз по двадцати менуэтов, что составляло довольно необыкновенное зрелище; контрадансов танцевали мало, кроме нескольких английских и полонезов. Бал продолжался до одиннадцати часов, когда гофмаршал пришел доложить ее величеству, что готов ужин. Все перешли в очень обширную и изящно убранную залу, освещенную 900 свечей, в которой красовался фигурный стол на несколько сот кувертов. На хорах залы начался вокальный и инструментальный концерт, продолжавшийся во все время банкета. Кушанья были всевозможных наций, и служители были русские, французы, немцы, итальянцы, которые спрашивали у единоплеменных им гостей, что они желают. Ужин окончился около трех часов пополуночи, после чего все разъехались». Увеселения зимнего времени не ограничивались ассамблеями (летом они бывали только у Петра в день его именин и устраивались обычно в Летнем саду). В большой чести был театр. Театр сам по себе — не новость для русского человека. Еще при отце Петра, Алексее Михайловиче, в подмосковном царском селе Преображенском соорудили специальное здание «комедийной хоромины». В нем и сцена была устроена, и «рамы перспективного письма» (то есть декорации) имелись, выполненные Петром Гавриловым сыном Инглесом — первым на Руси театральным художником. Игравшиеся в хоромине комедии (слово «комедийный» не определяло тогда характера пьесы, а приравнивалось к понятию «театральный») — это драмы преимущественно на библейско-евангельские сюжеты: «Действо об Иосифе», «Комедия о блудном сыне» и т. п. В XVII в. и в начале XVIII в. Москве подвизались также различные иностранные театральные труппы. Первый театр в Петербурге появился в середине второго десятилетия XVIII в. стараниями принцессы Наталии Алексеевны. Обретался он в деревянном доме на углу будущих Сергиевской улицы и Воскресенского проспекта. Труппа небольшая — всего десять человек русских актеров и актрис. Все они остались для нас безыменными, кроме одного — карлика Кардовского. Был и оркестр из шестнадцати музыкантов, тоже русских. Репертуар к тому времени тоже переменился. Пьесы духовного содержания давались редко (по этой части более всего, пожалуй, грешила Наталия Алексеевна, любившая беседовать с музами — равно почитая Мельпомену и Талию — с пером в руках). Зато охотно ставили комедии и драмы на мифологические или нравоучительные сюжеты, переделывая подчас для сцены популярные в Западной Европе новеллы и романы. У этих пьес порою были чудовищно длинные названия. Скажем: «Дафния, гонением любовного Аполлона в древо лавровое превращенная». Но, по крайней мере, нетерпеливый или склонный к излишней чувствительности зритель заранее знал, что ему предстоит смотреть и какого рода переживания его ожидают. Бывают ведь такие чудаки, которые чувствуют себя бессовестно обманутыми, если они рассчитывали на счастливый финал, а герой, под самый занавес, возьми да и заколись. Театр пользовался у петербуржцев успехом. К тому же он был бесплатным. Театр петровского времени соединял в себе приятное с полезным. Наряду с драмами, подобными «Дафнии», ставилось, например, какое-нибудь «Действие о Петре Златые ключи», в котором доказывалась необходимость и полезность заграничных путешествий. А когда шла многоактная пьеса, в антрактах разыгрывались коротенькие интермедии на злободневные темы: в одной высмеивались слепые ревнители старины, в другой обличались взяточники и т. п. И, пожалуй, сценические подмостки оказывались в эгом смысле полезнее трибуны оратора. Ведь искусство, благодаря красочности и образности своего языка, всегда действует сильнее, чем самые логичные, но сухие пояснения. Из всех же видов искусств театральное — одно из наиболее доходчивых, а по тем временам оно и наиболее массовое. Итак, когда со свинцового неба густыми хлопьями падает снег, когда холод загоняет людей под крышу, а в изразцовых печах так уютно потрескивают дрова, — ассамблейный и театральный сезон в разгаре. Развлечения летнего времени соответствовали этой благословенной поре года, к сожалению, столь скоротечной в здешних краях. Прежде всего, это катанье по Неве на гребных и парусных судах. До страсти любивший все виды водного спорта, Петр всячески поощрял его развитие среди своих подданных. В один прекрасный день петербуржцы узнали, что они могут бесплатно, «от казны» получить яхты и вёсельные лодки. Притом им разъяснили, что новая «забава» вводится «не токмо для увеселения народа», но и «для лучшего обучения и искусства по водам и смелости в плавании». Если с раннего утра на флагштоке Петропавловской крепости полоскался в солнечных лучах морской флаг, привыкшие к дисциплине жители «парадиза» спешили к своим судам. Коли ты предпочитаешь веселой прогулке мягкую постель, плати штраф. А те, кто поразворотливее, давно уже на месте. Сборный пункт у крепости. Маршрут — по Неве до Екатериненгофа. Там остановка на несколько часов, можно погулять и подкрепиться — угощение приготовлено заранее. Маленькая «невская флотилия» из пятидесяти или шестидесяти судов легко скользит по водной глади. Свежий ветерок надувает паруса, играет пестрыми вымпелами. Мерно взмахивают веслами одетые в белые рубахи гребцы. На яхтах вельмож — музыканты, волторнисты и трубачи. Простые же смертные довольствуются задушевной русской песней. Немножко грустная, широкая, как сама эта чудесная река, она разливается в воздухе, подхватывается чайками и уносится ветром к зеленеющим берегам. Из числа многих оригинальных затей Петра Великого можно признать попытку вывести в России породу карликов посредством браков. С этой целью Петр задумал женить своего любимого карлу Якима Волкова на карлице царицы Прасковьи Федоровны. Эта идея была приведена в исполнение оригинальным же образом. В августе 1710 г. последовал такой указ: «Карл мужеского и женского пола, которые ныне живут в Москве в домах боярских и других ближних людей, собрав всех, выслать из Москвы в Петербург сего августа 25-го дня, а в тот отпуск, в тех домах, в которых те карлы живут, сделать к тому дню на них, карл, платье: на мужской пол кафтаны и камзолы нарядные, цветные, с позументами золотыми и с пуговицами медными золочеными, и шпаги, и портупеи, и шляпы; и чулки, и башмаки немецкие; на женский пол верхнее и исподнее немецкое платье, и фантажи, и всякий приличный добрый убор». Согласно этому указу, было собрано в Петербурге и Москве около 80 карликов и карлиц, однако же сбор продолжался настолько медленно, что свадьба могла быть отпразднована не ранее 14 ноября. Накануне ее двое карликов, исполнявшие обязанность шаферов, ездили приглашать гостей в колясочке о трех колесах, заряженной одной маленькой лошадью, убранной разноцветными лентами и предшествуемой двумя верховыми придворными лакеями. На другой день, когда приглашенные гости собрались в назначенный дом, молодые отправились к венцу торжественным шествием. Впереди шел карлик, исполнявший должность маршала, с жезлом, к концу которого был привязан большой букет из лент. За ним шествовали жених и невеста с шаферами, в самых простых костюмах; потом царь, многие дамы, некоторые иностранные министры и знатные особы. Шествие замыкалось 72 карликами и карлицами попарно; карлики были одеты в светло-голубые и розовые французские кафтаны, с треугольными шляпами на головах и при шпагах, а карлицы в белые платья с розовыми лентами. После церемонии бракосочетания все отправились на Васильевский остров, в дом князя Меншикова, где молодых ожидал роскошный обед. Карлы сидели в средине; над местами жениха и невесты были сделаны шелковые балдахины, убранные, по тогдашнему обычаю, венками. Маршал и восемь шаферов имели для отличия кокарды из кружев и разноцветные ленты. Кругом, по стенам залы, сидела царская фамилия и прочие гости. Праздник кончился пляской, в которой принимали участие только карлы и карлицы. Петр усердно подпаивал новобрачных и затем сам отвез их домой и при себе велел уложить их в постель. Затея Петра (повторенная им еще раз в 1713 г.) не привела к желаемым результатам. Правда, молодая карлица сделалась беременной, но не могла разрешиться и после тяжких страданий умерла вместе с ребенком. Вдовец-карлик Яким Волков после смерти своей жены начал пьянствовать и распутничать; все строгие меры, принятые для его исправления, оказались напрасными. Он умер в конце января 1724 г. и по приказанию Петра был похоронен торжественным и опять-таки забавным образом. Впереди погребальной процессии шли попарно 30 певчих, все маленькие мальчики. За ними следовал в полном облачении крошечный поп, которого нарочно выбрали для этой церемонии по причине его малого роста. Затем ехали маленькие, особого устройства сани. Их везли шесть крошечных лошадок, покрытых до самой земли черными попонами и ведомых под уздцы маленькими пажами. На санях стоял гроб с телом усопшего, обитый малиновым бархатом, с серебряными позументами и кистями. В головах покойника, на спинке саней, сидел пятидесятилетний карла, брат умершего. Позади гроба следовал маленький карла в качестве маршала, с большим маршальским жезлом, обтянутым флером, спускавшимся до земли. На этом карле, как и на прочих товарищах его, была длинная черная мантия. За ним двигались попарно остальные карлики. Потом выступал другой маленький маршал, во главе карлиц. Из них самую крошечную вели под руки двое наиболее рослых карл. Лицо ее было совершенно закрыто флером. За нею шествовали остальные карлицы попарно, в глубоком трауре. По обеим сторонам процессии шли с зажженными факелами огромные гвардейские солдаты и придворные гайдуки. Император вместе с Меншиковым провожал процессию пешком от Зимнего дворца до Зеленого (ныне Полицейского) моста. Тело Якима Волкова было предано земле на кладбище Ямской слободы. По окончании погребения все карлики и карлицы были привезены во дворец и угощены здесь обедом. «Едва ли, — замечает в своих записках один иностранец, — где-нибудь в другом государстве, кроме России, можно увидеть такую странную процессию!..» |