юр. антропология. Учебник для вузов Издательство норма (Издательская группа нормаинфра М) Москва, 2002 удк 340. 15 Ббк 67. 0 К 86
![]()
|
Глава 9. Человек в системе российского права Один из самых распространенных тезисов зарубежной (да и значительной части современной отечественной) историографии российского (позднее — советского) права — это "слабость юридических традиций и чувства права в России"2. 1 См. подробнее: Бойг^ова В. В. Служба защиты прав человека и гражда нина. Мировой опыт. М., 1996; Хаманева Н. Ю. Уполномоченный по правам человека — защитник прав граждан. М., 1998; Хилъ-Роблес А. Парламентский контроль за администрацией (институт омбудсмена). Пер. с исп. М., 1997. 2 Давид Р., Жоффрв-Спинози К. Основные правовые системы современ ности. М., 1997. С. 118. Этот же тезис почти дословно воспроизводится А. X. Саидовым: "...неразвитость юридических традиций и российского населения, зачастую переходящая в правовой нигилизм, в отрицание самой необходимости и ценности права" (Саидов А. X. Сравнительное правоведение. М., 2000. С. 361). 316 Часть IV. Антропология позитивного (европейского) права Р. Давид, в свое время достаточно объективно и серьезно подошедший к проблематике социалистического права, так объясняет слабость юридических традиций в России: "Писаное русское право было чуждо народному сознанию. Оно представляло собой главным образом право административное, не имеющее корней в частном праве. Та часть частного права, которую оно содержало, не интересовала огромное большинство населения. Это было "право городов", созданное для торговцев и буржуазии. Крестьянская масса продолжала жить согласно своим обычаям; существенной для нее представлялась не индивидуальная собственность, а семейная (двор) или общинная (мир); правосудие для нее представлялось справедливостью в том виде, в каком оно воплощалось местным судом, состоявшим из судей-неюристов. <...> Единство русского народа основывалось не на праве"1. Народным идеалом было, по Р. Давиду, общество, основанное на христианском милосердии и справедливости: "В этом плане марксистский идеал будущего общества нашел благодатную почву в моральных и религиозных чувствах русского народа"2. Не будем сейчас проводить параллелей с конфуцианством, противопоставлявшим добродетель (ли) праву (фа), но такая параллель после прочтения Р. Давида напрашивается... Основным объектом анализа в данном разделе хотелось бы избрать социалистическое право, точнее его сердцевину и разновидность — советское право, как составную часть уникального и грандиозного по замыслу проекта создания новой цивилизации и "нового человека", причем осуществление этого проекта в силу известных исторических обстоятельств происходило в буквальном смысле слова на живом человеческом материале -- эксперимент ставился на десятках и сотнях миллионов людей. Советское право нередко предстает как "осовремененная" (с помощью внедренной в него терминологии и понятий романо-германского права) разновидность суррогатного фео- 317 Глава 9. Человек в системе российского права дальнего права, якобы извечно присущего России1. К тому же это право подается исключительно как идеологизированное и огосударствленное право, в котором, естественно (?!), личности места не определено. Более того, многие западные коллеги свято убеждены, что лишь будучи осчастливленной принятием в Совет Европы, Россия начала "дотягиваться" до европейских стандартов. Не поддаваясь позывам засевшего в сознании с советских времен инстинкта "давать отпор клеветникам" (basic instinctмногих обществоведов советской эпохи), хотелось бы восстановить нить объективного анализа отечественных правовых традиций, к которому мы, кажется, пришли на наших семинарах со студентами. В конце концов, кому как ни им самим следует разобраться с позиций антропологии права в человеческом измерении права собственной страны? (Откровенно говоря, анализ post factumсоветского права коллегами старшего поколения разочаровывает: либо это упорная апологетика "прекрасного замысла", испорченного нерадивыми исполнителями, либо ожесточенное испепеление идолов, которым они еще вчера убежденно поклонялись: прошло не так уж много времени после краха этого невиданного по размаху эксперимента, поэтому чрезвычайно трудно быть до конца объективным по отношению к явлению, не столько составлявшему часть нашей повседневной жизни, сколько бывшему самой этой жизнью...) Словом, надежда - - на молодых, нам же остается поделиться с ними своими знаниями, сделать кое-какие подсказки. Социалистическое, советское, право, если представить его в виде некоего архитектурного сооружения, покоится на нескольких несущих конструкциях:
1 Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С. 118—119. 2 Там же. С. 119. 1 См., например: Тилле А. А. Право абсурда: Социалистическое феодальное право. М., 1992. 318 Часть IV. Антропология позитивного (европейского) права - понятийный аппарат и законодательная технология романо-германской правовой семьи, включая правовое оформление того, что сейчас получило универсальное название "прав человека". Антропологический анализ социалистического права как продукта определенного цивилизационного проекта требует учета этих составляющих, без которого анализ будет однобоким. Обзор правовых традиций русского права будет по необходимости кратким: не повторять же нам курс истории отечественного права. К тому же нас будет интересовать прежде всего правовой статус личности. § 1. Правовая традиция России: где человек? Уже наиболее ранние письменные источники русского права — тексты договоров Руси с Византией 911, 944, 971 гг. содержат ссылки на некий "закон русский". Что подразумевалось под этим загадочным понятием? Сравнение преамбулы и заключительной части списка договора 911 г. (в первом случае: "по вере и по закону нашему", во втором - - "по вере и по обычаям нашим") наводит на мысль о том, что понятия "закон" и "обычай" в данном тексте выступают как синонимы1. Ясно и то, что как "закон", так и "обычай" означают реализацию божественной воли, отсюда их привязка к слову "вера". Правовой статус личности не обусловлен никакими социальными критериями, единственное различие, проводимое в Договоре, это различие между "христианами" и "русскими" (напомним, что договор заключался до христианизации Руси). Договор регулировал отношения русских и византийцев ввиду интенсивных торговых, военных, политических связей Руси и Византии. В нем достаточно детально излагались нормы, касающиеся обязательств из причинения вреда, уголовных деяний, нормы наследственного пра- 1 См.: Договоры Руси с Византией: Договор 911г. // Антология мировой правовой мысли. Т. IV. М., 2000. С. 21—24. 319 Глава 9. Человек в системе российского права ва. Вот, к примеру, как решались вопросы наследования имущества русских, находившихся на службе у византийцев (греков): "Если кто умрет (из них), не распорядившись своим имуществом, а своих (в Греции) у него не будет, то пусть возвратится имущество его на Русь ближайшим младшим родственникам. Если же сделает завещание, то пусть возьмет завещанное ему тот, кому написал умирающий наследовать ему имущество, и да наследует его". Итак, налицо наследование имущества по письменному завещанию — оставим открытым вопрос, идет ли речь о прямой рецепции через Византию норм римского наследственного права или о закреплении сложившегося на Руси обычая. Нам важнее отметить и зафиксировать развитость отдельных гражданско-правовых норм. Церковные уставы князей Владимира и Ярослава, более поздние княжеские уставы уже регулируют брачно-семей-ные отношения, эту первооснову правового бытия человека, а также юрисдикцию церковных органов и судов1. Правовое бытие русича получает, таким образом, определенное нормативное обрамление. Это уже не устный обычай, на который ссылается Р. Давид как на первооснову правового бытия крестьянской массы. "Закон русский" получает свое письменное оформление в виде "правд", причем сама этимология слова "правда" в этом контексте означает юридическую истину, в том же смысле, в каком оно использовалось в так называемых "варварских правдах" Западной Европы под термином "lex" ("Салическая Правда" — "Lex Salica"). Нельзя не согласиться и с таким мнением: "Для отечественного правосознания свойственно еще и соединение в понятии "правда" юридических и нравственных характеристик, ибо "правда" не только "право карать и миловать", но и высшая справедливость"2. Такова "Русская Правда". 1 См.: Древнерусские княжеские уставы XI—XV вв. / Отв. ред. А. В. Че- репнин. М., 1976. 2 Золотухина Н. М., Скрипилев Е. А. Предисловие // Антология миро вой правовой мысли. Т. IV. С. 5. 321 320 Часть IV. Антропология позитивного (европейского) права Древнейшая известная нам редакция "Русской Правды" датируется не позднее 1054 г. В нее входили краткая правда (Правда Ярослава, ст. 1—18), Правда Ярославичей (ст. 19— 41), Покон вирный (ст. 42), Урок мостников (ст. 43). Пространная редакция "Русской Правды" Владимира Мономаха (ок. 1113г.) состояла из Суда Ярослава (ст. 1—51) и Устава Владимира Мономаха (ст. 53—121). Перед нами классический образец кодификации, источниками которой были нормы обычного права и княжеская судебная практика. Для нас же "Русская Правда" интересна тем, что являет собой прежде всего кодекс частного права, все субъекты которого — физические лица, понятия юридического лица еще нет. Как кодекс частного права "Русская Правда" регламентирует отношения собственности, договоры купли-продажи, займа, кредитования, услужения, хранения, поручения. В этом плане очевидно влияние римского права в его византийской интерпретации. Но "Русская Правда" это и кодекс уголовного права, основная категория которого — "обида", т. е. причинение материального или морального ущерба, однако уголовное правонарушение не отграничивается от гражданско-правового, поэтому "Русская Правда" предстает как комплексный, универсальный правовой кодекс "на все случаи жизни". Это впечатление усиливается при анализе процессуальных норм, содержащихся в Правде: так, состязательный судебный процесс включает в себя несколько стадий ("заклич" — "свод" -"гонение следа")1. Одним словом, правовое бытие русича регламентируется уже в нескольких измерениях: гражданском, уголовном и процессуальном, обретая определенную цельность. И эта цельность основана на определенном понимании справедливого: "обидчик" должен понести справедливое возмездие. Отметим особо: век спустя после договоров с Византией в "ярославовой" части "Русской Правды" еще отсутствуют следы четкой социальной дифференциации, за исключени- 1 Из обширного перечня работ по "Русской Правде" выделим несколько наиболее доступных: Тихомиров М. Н. Пособие для изучения "Русской Правды". М., 1953; "Правда Русская" / Под ред. Б. Д. Грекова. Т. I—III. М.;Л, 1940—1963. Глава 9. Человек в системе российского права ем, пожалуй, ст. 11 и 16 о беглых "челядинах" и ст. 17: "Если холоп ударит свободного мужа и убежит в хоромы своего господина и тот не выдаст его, то господин может удержать его у себя, но должен платить за него 12 гривен, а затем пусть потерпевший побьет холопа, где его застанет". Но уже в Правде Ярославичей появляются признаки такой дифференциации: за убийство княжеских дружинников, смердов, рабов налагаются различные штрафы. Новгородская и особенно (как дошедшая до нас в полном списке) Псковская судные грамоты XIV—XV вв. увеличивают круг отношений, регулируемых нормами права, устанавливают порядок судопроизводства, определяют систему доказательств, перечисляют имеющие юридическую силу документы (грамоты, долговые расписки, купчие и т. п.). Примечательно, что по Псковской судной грамоте 1467 г. закрепляются имущественные права женщин: "Если у какой-либо женщины умрет муж, не оставив (письменного) завещания, а после него останется движимое и недвижимое имущество, то его жене (следует) пожизненно пользоваться этим имуществом, если только она вторично не выйдет замуж, если же она (вторично) выйдет замуж, то она теряет право (на пользование этим имуществом)..." (ст. 89). Впрочем, аналогичная норма действовала и в отношении имущества жены, обретаемого вдовцом (ст. 88). Правда, "равенство" процессуальных возможностей мужчин и женщин обретает довольно странную форму в норме, касающейся поединка (в буквальном смысле слова), в ходе которого устанавливалась истина (для сравнения приведем две статьи). "117. Если кто-либо вырвет у другого клок бороды и это подтвердит свидетель, то последнему (следует) принести присягу и выйти на поединок (с оскорбителем); если свидетель одолеет (на поединке своего противника), то за повреждение бороды и за избиение (следует) присудить вознаграждение в размере двух рублей... 119. В тяжбах между женщинами (следует) присуждать поединок, причем ни одна из них не может выставлять вместо себя наймита. (В оригинале: "А жонки з жон- 322 Часть IV. Антропология позитивного (европейского) права кою присуждать поле, а наймиту от жонки не быти ни с одну сторону".) Пройдет "всего" 500 лет и советская женщина будет укладывать шпалы под мудрым руководством прораба-мужчины без всяких скидок на стутус "слабого пола"... Отметим и такую норму: "Если сын не будет содержать отца и мать до их смерти, уйдя из дома (родителей), то он не получает и части причитающейся ему из имущества родителей" (ст. 53). Сравним ее с ныне действующей Конституцией Российской Федерации: "Трудоспособные дети, достигшие 18 лет, должны заботиться о нетрудоспособных родителях" (ст. 38, ч. 3 Конституции РФ). Действительно, это яркий пример исторических корней некоторых наших самобытных правовых традиций. (Отмечу в скобках: тестировал восприятие этой нормы на своих западных студентах. Ответ чаще всего такой: а разве не государство должно заботиться о своих стариках? Вот уж воистину— "два мира, две системы"...) Еще одна "национальная изюминка": Если кто с кем подерется во Пскове, или в пригороде, или в волости на пиру, или с кем-либо еще и (подравшись) помирится с ним, не вызвав его с приставом в суд, то в этом случае можно штрафа не платить..." (ст. 80). Однако для нас Псковская судная грамота 1467 г. знаменательна и другой особенностью: впервые в русской правовой традиции вводится понятие государственной измены ("пе-ревет"), приравненное к тягчайшему уголовному преступлению: Вора, обокравшего Кремль, конокрада, изменника и поджигателя в живых не оставлять (ст. 7). Тридцать лет спустя Судебник 1497 г. расширит понятие государственного преступления, введя в него такие составы, как "крамола", "святотатство", "поджог города с целью предать его врагу", "передача секретных сведений врагу". Гражданские правоотношения представлены в Псковской судной грамоте особенно обстоятельно: в ней закреплены формы договоров, вытекающие из обязательств купли-продажи 323 Глава 9. Человек в системе российского права (ст. 10—13), заклада (ст. 28—33), займа (ст. 30), найма помещений (ст. 103), дарения, наследования, раздела имущества и т. д. Целый ряд статей посвящен регулированию отношений между нанимателем и наймодателем (ст. 39—42, 44), причем не только в городе, но и в сельской местности (это к вопросу о "городском" характере русского права). Гражданский договор заключался по установленной форме, способами его обеспечения были "заклад" (залог) и "порука" (поручительство). Нет возможности подробно останавливаться на судебной процедуре, ибо она занимает особое место в Псковской судной грамоте, предоставляя гражданам Пскова существенные процессуальные гарантии. Судебник 1497 г. великого князя Ивана Васильевича интересен нам не только тем, что он, как отмечалось выше, развил понятия государственного преступления и, добавим, вводил по особо важным делам инквизиционный процесс (розыск) по инициативе государства, но и тем, что удивительно детально для "мрачной" эпохи Средневековья давал перечень преступлений против личности и наказания за них: помимо убийства это еще и злостная клевета (ст. 8), оскорбление другого человека словом или действием (ст. 53). Судопроизводство, проводимое устно, сопровождается записью (протоколом, выражаясь по-современному) — докладным списком, утверждаемым и скрепляемым печатью великого князя или его детей. Выигравшая иск сторона получала Правую грамоту (ст. 22, 40), при заключении мирового соглашения выдавалась Бессудная грамота (ст. 25, 27), за участие в судебном поединке и за получение различных "грамот" взимались пошлины. Отпуск холопа на волю через судебную процедуру оформлялся Отпускной грамотой (ст. 17), но освобождение холопа могло происходить и иным путем: "Холоп, попавший в плен к татарам и бежавший из плена, становится свободным, освобождаясь от холопства своему прежнему господину" (ст. 56). Но Судебник 1497 г. "знаменит" прежде всего тем, что устанавливал "правило Юрьего дня" (конец ноября, когда заканчивались сельские работы): крестьянам разрешалось переходить из волости в волость, из села в село лишь один 325 Часть IV. Антропология позитивного (европейского) права раз в году, за неделю до Юрьева дня и в течение недели после. За пользование двором крестьяне платили в степной полосе рубль, в лесной — полтину. При уходе крестьянин платил господину четвертую часть стоимости двора за каждый год проживания, либо полную стоимость, если прожил у него больше 4 лет. Судебник 1550 г. знаменовал собой усиление роли центральной власти и выдвигал на первое место защиту социального и правового порядка в государстве, а не защиту личности. Круг процессуальных гарантий сужается, вводится внесудебная, внеправовая расправа — "облихование" (пытка "лихих людей"). Ужесточается наказание как антигосударственных деяний (таких как "крамола"), так и должностных преступлений (казнокрадство, "посул", т. е. взятка). Соборное уложение 1649 г. венчало собой царствование Алексея Михайловича. Оно завершало процесс кодификации российского права. Это был свод всех действующих правовых норм, состоял он из 967 статей, объединенных в 25 глав. Почти на два столетия определило Уложение параметры правовой системы государства и правового статуса личности. Помимо комплекса норм по государственному управлению, Соборное уложение 1649 г. устанавливало четкие нормы судебного (процессуального) права (гл. X "О суде") и сложную классификацию преступлений (см., например, гл. II "О госу-даръской чести и как его государъское здоровье оберегать", гл. IV "О подпищикех, которые печати подделывают", гл. V "О денежных мастерех, которые учнут делати воровские дети" и др.). Субъектами гражданско-правовых отношений становятся как физические лица, так и коллективы, хотя само понятие юридического лица еще не сформулировано. Основным способом приобретения имущества становится договор (составляется договорная грамота, ведутся писцовые книги по регистрации договоров). В Уложении четко прослеживается не только сословный характер наказания по многим видам преступлений (см., например, гл. VII "О службе всяких ратных людей Московского государъства"), но и его индивидуальный характер. Приведем для примера главу XXII Уложения. Глава 9. Человек в системе российского права Глава XXII Указ, за какие вины кому чинить смертную казнь и за какие вины смертию не казнить, а чинить наказанье
326 Часть IV. Антропология позитивного (европейского) права
10. А будет кто, не бояся Бога и не опасался государъ- ские опалы и казни, учинит над кем ни будь мучителское наругателство, отсечет руку, или ногу, или нос, или ухо, или губы обрежет, или глаз выколет, а сыщетца про то допряма, и за такое его наругателство самому ему то же учинить, да на нем жг взять из вотчин его и из животов тому, над кем он такое наругателство учинит, будет отсе чет руку, и за руку пятидесяти рублев, а будет отсечет ногу, и за ногу пятидесяти же рублев, а за нос, и за ухо, и за губы, и за глаз, по тому же всякую рану по пятидесяти рублев.
Цит. по: Антология мировой правовой мысли. Т. IV. С. 247—248. 327 Глава 9. Человек в системе российского права Конечно, только с большой натяжкой можно сравнивать Судебники 1497 г. и 1550 г., Соборное уложение 1649 г. с Habeas Corpus 1679 г.: набор процессуальных гарантий личности в последнем документе несоизмеримо больший. Быть может, прав Б. Н. Чичерин, писавший: "Так как признание в человеке личности составляет также и нравственное требование, то с этой стороны нам нечего величаться перед другими"1? Тот же Б. Н. Чичерин констатировал: "Там, где государственное начало поглощает в себя частное или значительно преобладает над последним, это отношение может дойти до полного уничтожения .гражданского равенства, с чем связано непризнание лица самостоятельным и свободным деятелем во внешнем мире"2. Но означало ли это поглощение частного начала государственным то, что на корню были загублены начала справедливости, столь ярко проявившиеся в Псковской судной грамоте 1467 г.? Представляется, что более объективной оценкой правового статуса личности в дореформенной России (имею в виду Великую реформу 1861 г.) было бы такое суждение: изгнанная из оборота государственного права, идея справедливости, подменявшая идею права как такового, прочно вошла в философию жизни россиян на общинном уровне и на уровне межличностных отношений. Попытку осмыслить эту особенность правопонимания россиян и наметить российский путь к праву как "низшему пределу, или некоторому минимуму, нравственности, равно для всех обязательному"3 предпринимали российские мыслители разных эпох4. Предпринимали такие попытки и власть имущие. До сих пор не изжита в нашей историографии права традиция оценивать петровские реформы как исключительно прогрессивное явление. Спору нет, реформы эти (ярчайший пример "стратегии догоняющего развития") несли в себе ог- 1 Чичерин Б. Н. Философия права. М., 1900. С. 107. 2 Там же. С. 103. :! Цит. по: Соловьев В. М. Нравственность и право // Власть и право: Из истории русской правовой мысли. Л., 1990. С. 97. 1 Не имея возможности осветить здесь этот благодатный сюжет, отсылаем к источникам: История русской правовой мысли. Биографии, документы, публикации. М., 1998; Русская философия права: Антология. СПб., 1999. 328 Часть IV. Антропология позитивного (европейского) права ромный прогрессивный заряд в плане укрепления российской государственности, роста производства, развития науки и культуры. В правовой же сфере прогресс гораздо скромнее. Эпоха Петра — это эпоха "указного права": за период его единоличного правления (1696—1725) выпущено более 3 тыс. указов (около 200 ежегодно), основной массив которых (включая указы об учреждении Воинского устава 1716 г., Морского устава 1720 г., Духовного регламента 1720 г., Табеля о рангах 1722 г., указ "О форме суда" 1723 г. и т. д.) означал рост динамики правовой регламентации с целью укрепления бюрократического начала в формировании государственного аппарата. Учрежденная Петром в 1700 г. Палата об уложении (позднее преобразованная в Уложенную комиссию), имевшая своей целью кодификацию сего действовавшего законодательного массива, лишь к 1725 г., году смерти Петра I, подготовила проект нового Уложения, фактически так и не вступившего в силу. Указ о единонаследии (1714 г.), учредивший майорат, т. е. исключительное право наследования недвижимости старшим сыном, был продиктован прежде всего "государственными интересами": побудить не получающих наследство младших сыновей поступать на государеву службу. Учреждение 12 января 1722 г. Прокуратуры, института, пережившего всех царей и генеральных секретарей, было решительным шагом в сторону усиления надзора за единообразием соблюдения указов и законов, но к правам подданных оно не имело прямого отношения1. И тем не менее общий прогресс науки и культуры, упорядочение государственного управления создали благоприятную среду для поиска новых основ укрепления правового статуса личности. Знаменитый "Наказ" Екатерины II (1767 г.) интересен для нас во многих отношениях. Прежде всего это документ, свидетельствующий о том, что просвещенная императрица, находясь под влиянием идей Просвещения, стремилась при- 1 О правовой стороне реформ Петра I см.: Буганов В. И. Новые законы и учреждения // Петр Великий и его время. М., 1989. С. 128—147; Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Око государево: Российские прокуроры XVIII века. М., 1994; Законодательство Петра I. M., 1997 и др. 329 Глава 9. Человек в системе российского права дать российскому законодательству европейские форму и содержание: "Россия есть Европейская держава" (6). Кроме того, в "Наказе" проведено достаточно четкое разграничение понятий закона и обычая: "Законы есть особенные и точные установления законоположника, а нравы и обычаи суть установления всего вообще народа" (59). Но для нас, пожалуй, самыми интересными положениями "Наказа" представляются такие сентенции: "А всякого согражданина особо видеть охраняемого законами, которые не утесняли бы его благосостояния, но защи-гцали его ото всех сему правилу противных предприятий" (3); "Надлежит, чтоб законы, поелику возможно, предохраняли безопасность каждого особо гражданина" (33); "Равенство всех граждан состоит в том, чтобы все подвержены были тем же законам" (34). Особенно оригинально выглядит в "Наказе" концепция личной свободы: "Общественная или государственная вольность не в том состоит, чтоб делать все, что кому угодно" (36); "В государстве, т. е. в собрании людей, обществом живущих, где есть законы, вольность не может состоять ни в чем ином, как в возможности делать то, что каждому надлежит хотеть, и чтоб не быть принуждену делать то, чего хотеть не должно" (37); "Надобно в уме себе точно и ясно представить, что есть вольность? Вольность есть право все то делать, что законы дозволяют; и если бы где какой гражданин мог делать законами запрещаемое, там бы уже больше вольности не было; ибо и другие имели бы равным, образом сию власть" (38). Екатерина П, таким образом, прямо связывала проблему личной свободы ("вольности") с правом, обретающим форму закона: "Государственная вольность во гражданине есть спо-койство духа, происходящее от мнения, что всяк из них собственно наслаждается безопасностию; и чтобы люди имели сию вольность, надлежит быть закону такову, чтоб один гражданин не мог бояться другого, а боялись бы все одних законов" (39)1. Цит. по: Антология мировой правовой мысли. Т. IV. С. 324—325. 330 Часть IV. Антропология позитивного (европейского) права Как известно, проекту Екатерины II не суждено было осуществиться. "Мечты, мечты, где ваша сладость..." Говорят, пугачевский бунт спутал карты просвещенной императрицы: народ оказался "неготовым" к "государственной вольности"... Что все же дает основание говорить об "отсутствии чувства права" у русских? Думается, прежде всего непонимание самих основ духовной жизни древней (да и не только древней) Руси, истоков миропонимания, отличного от западного. Не хочется громоздить свой скромный камушек в пирамиду литературы на неиссякаемую тему "Россия и Запад". А вот привести суждения тончайшего знатока античной, византийской и русской духовной традиции С. С. Аверинцева стоило бы. На гребне перестройки, когда все мучились одним вопросом: куда идти дальше, С. С. Аверинцев опубликовал в читаемом тогда миллионами журнале "Новый мир" статьи на, казалось бы, отвлеченную от жарких дискуссий того времени тему об исторических типах духовности "Византия и Русь: два типа духовности"1. Особенно примечательна статья вторая с подзаголовком "Закон и милость". С. С. Аверинцев исходит неожиданно (для всех, но не для него) из соотношения между святостью как общественным идеалом и цивилизованной социальностью: для него это проблема нравственной теологии на теоретическом и практическом уровне. В католической культуре, по мнению С. С. Аверинцева, возобладал со времен Франциска Ассизского тип учтивого, вежливого святого как образца социального поведения: "Индивиды — "падшие", грешные, и потому их надо защитить друг от друга; вокруг каждого должна быть зона дистанции, создаваемая вежливостью, а их отношения регулируются договором. Когда читаешь католические книги по моральной теологии, поражаешься, как подробно там оговариваются границы права ближнего на свои личные секреты, не подлежащие разглашению под страхом греха, и тому подобные загородочки вокруг территории индивидуального 331 Глава 9. Человек в системе российского права бытия, — и насколько часто там употребляется одно важнейшее привычное для нас отнюдь не в сакральных контекстах слово: "договор", по латыни "контракт". Ведь даже идея "общественного договора" как источника полномочий власти, сыгравшая памятную всем роль у Руссо и в идеологии Великой французской революции, восходит, как известно, к трактатам отцов-иезуитов XVI—XVII веков — оппонентов учения о божественном праве королей. Далеко не случайно Достоевский ненавидел самый дух морали контракта, в котором указывал суть западного мироощущения, считал его безнадежно не совместимым с христианской братской любовью и даже поминал в связи с ним весы в руке третьего апокалиптического всадника — образ скаредной меры, отмеривающей ровно столько и не больше. <...> Но католическая теология со времени схоластов зрелого Средневековья неуклонно учила, что "закон справедливости" - он же "естественный закон", описанный еще Аристотелем и стоиками, — это необходимый по условиям грешного мира нижний этаж для верхнего этажа "закона любви"; как без договора, без контракта, имеющего санкцию в Боге, защитить падшего индивида от чужой и собственной греховности? Таково то многократно упоминавшееся в русской полемической литературе свойство католицизма, которое принято называть его юридическим духом. Юридический дух и здесь, как везде, требует, чтобы ради ограждения одного личного бытия от другого субъекты воли (какими для него прежде всего являются личности) были, подобно физическим телам, разведены в "ньютоновском" моральном пространстве, где их отношения регулируются двуединой нормой учтивости и контракта, не допускающей ни эксцессов суровости, ни эксцессов ласковости"1. Конечно, отмеченная С. С. Аверинцевым двуединая "норма учтивости и контракта" есть продолжение отмеченной нами выше римской договорной традиции в правоотношениях, но автор удивительно тонко трактует духовные подпорки этой традиции, обретенные католической верой. Обращаясь к рус- 1 См.: Аверинцев С. С. Византия и Русь: Два типа духовности // Новый мир. 1988. № 7, 8. 1 Аверинцев С. С. Указ. соч. С. 229—230. Интересно сравнить этот вывод с выводами другого автора: Де Лобъе П. Три града: Социальное учение христианства / Пер. с франц. С. С. Аверинцева. СПб., 2001. 332 Часть IV. Антропология позитивного (европейского) права ской духовной традиции, он, выделяя в ней контрасты "кроткой" и более распространенной "грозной" святости, пишет: "Русская святость, будучи православной, имеет предпосылки, общие для нее с византийской святостью. Но эмоциональная ее окраска иная: она отвечает впечатлительности молодого народа, куда более патриархальным условиям жизни, она включает специфические тона славянской чувствительности. И поспешим вернуться к нашей теме: контрасты "кроткого" и "грозного" типов святости здесь не опосредованы цивилизацией, как это в возрастающей мере происходило на Западе, и не транспонированы в "умственную" тональность, как в Византии, — они выступают с такой потрясающей обнаженностью и непосредственностью, как, может быть, нигде. Если святой грозен, он до того грозен, что верующая душа может только по-детски робеть и расстилаться в трепете. Если он кроток, его кротость — такая бездна, что от нее, может быть, еще страшнее. Притом типы эти не включишь в схему исторической последовательности — сначала, мол, характернее одно, затем преобладает другое; их не прикрепишь к одному или другому периоду. Да они и не могли бы сменять друг друга, вытеснять друг друга, потому что они не могут друг без друга обойтись. Это два полюса единой антиномии, лежащей в самых основаниях "Святой Руси"1. Итак, на одном - - католическом - - полюсе христианства двуединая норма учтивости и контракта, не допускающая ни эксцессов суровости, ни эксцессов ласковости, ни эксцессов вообще, на другом — православном — антиномия суровости и кротости, объясняющая феномен русских "страстотерпцев": "От них требуется особого рода безответность, даже беспомощность, которая вовсе не обязательна для мученика, с силою исповедующего и проповедующего свою веру. "Страстотерпец" ведет себя как дитя, и чем больше этой детскости, тем чище явление жертвы. Здесь русская традиция продолжает ветхозаветную тему "анавим" - "нищих Господних", "тихих людей земли": "душа моя была во мне, как дитя, отнятое от груди" (псалом СХХХ, 2). Сила "страстотерпцев" • - только в полном бессилии, в соединении детской невинности с детской виноватостью"2. 333 Глава 9. Человек в системе российского права Отсюда, по убеждению автора, характерное для русской традиции почитание умученных, обиженных, попавших в беду детей от царевича Димитрия до мальчика "в людях" Василия Мангазейского и, добавим от себя, чеховского Ваньки Жукова и канонизированного сталинской пропагандой Павлика Морозова. Эта кротость "тише воды, ниже травы" выработала генетический код терпения — терпения ко злу, прежде всего ко злу, исходящему от власти, от "начальников" (вдумаемся в этимологию этого мерзкого слова — начало всего и вся!). Но и "начальники" подвержены синдрому покаяния (воистину: "не согрешишь — не покаешься"): "Для русских антиномии, заключенные во власти над людьми, в самом феномене власти, оставались из века в век -чуть ли не с тех пор, как Владимир усомнился в своем праве казнить, — не столько задачей для рассудка, сколько мучением для совести"1. Вывод С. С. Аверинцева в лучших традициях описанной им духовной традиции суров и по-детски кроток: "Наша опасность заключена в вековой привычке перекладывать чужое бремя власти на другого, отступаться от него, уходить в ложную невинность безответственности. Наша надежда заключена в самой неразрешимости наших вопросов, как мы их ощущаем. Неразрешенность принуждает под страхом моральной и умственной гибели отыскивать какой-то иной, высший, доселе неведомый уровень (как у Ахматовой: "Никому, никому не известное, но от века желанное нам"). Неразрешенные вопросы обращены к будущему..."2 Усилим ноту трагического оптимизма анализа и выводов С. С. Аверинцева строками из Волошина, на которого, кстати, ссылается и автор статьи: При добродушъи русского народа, При сказочном терпенъи мужика, -Никто не делал более кровавой И страшной революции, чем мы. При всем упорстве Сергиевой веры 1 Аверинцвв С. С. Указ. соч. С. 231. 2 Там же. С. 232. Аверинцев С. С. Указ. соч. С. 235. Там же. С. 235—236. 334 Часть IV. Антропология позитивного (европейского) права И Серафимовых молитв, — никто С такой хулой не потрошил святыни, Так страшно не кощунствовал, как мы. При русских грамотах на благородство, Как Пушкин, Тютчев, Герцен, Соловьев, -Мы шли путем не их, а Смердякова -Через Азефа, через Брестский мир. В России нет сыновнего преемства И нет ответственности за отцов. Мы нерадивы, мы нечистоплотны, Невежественны и ущемлены. На дне души мы презираем Запад, Но мы оттуда в поисках богов Выкрадываем Гегелей и Марксов, Чтоб, взгромоздив на варварский Олимп, Курить в их честь стираксою и серой И головы рубить родным богам, А год спустя — заморского болвана Тащить к реке, привязанным к хвосту. Зато в нас есть бродило духа — совесть И наш, великий покаянный дар, Оплавивший Толстых и Достоевских И Иоанна Грозного... В нас нет Достоинства простого гражданина, Но каждый, кто перекипел в коъгле Российской государственности, — рядом С любым из европейцев — человек. (М. Волошин. Поэма "Россия", б)1 С. С. Аверинцев нащупал, возможно, самую чувствительную струну российского национального сознания: готовность к самопожертвованию, страданию, "страстотерпию" ("Бог терпел и нам велел"), когда личные права уходят на задний план, — черта, которую беззастенчиво эксплуатировали все российские правители, не очень заботясь, точнее - - совсем не заботясь о правовом благоустройстве своих подданных. -200. 1 Цит. по сборнику: Волошин М. А. Пути России. М., 1992. С. 199- 335 Глава 9. Человек в системе российского права Веками сохранявшаяся ситуация "осажденной крепости" выдвигала на первый план идею укрепления государственности, а не обеспечения прав гражданина1. В конце концов вырванный у Николая II Высочайший Манифест 17 октября 1905 г. провозгласил: "Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов". Заметим: "даровать". И назывался сей Манифест "Об усовершенствовании государственного порядка". И здесь государство превыше всего. Значит ли это, что в конце концов прав Р. Давид, говоря о "слабости чувства права в России"? И да, и нет, ибо пра-вопонимание ассоциировалось с идеей справедливости и нравственности как личного выбора каждого, "внутреннего оправдания", выражаясь словами Н. Бердяева. Поиск российского пути к праву особенно активизировался в эпоху реформ Александра II и на рубеже XIX—XX вв. Великие реформы Александра II - - крестьянская 1861 г., судебная 1862—1864 гг., земская 1864 г., военная 1874 г. -дали мощный стимул развитию правовой мысли, породив целую плеяду блестящих юристов. Одно упоминание таких имен, как Б. Н. Чичерин, Н. М. Коркунов, С. А. Муромцев, Л. И. Пет-ражицкий, А. Ф. Кистяковский, Е. В. Трубецкой, П. И. Новгородцев, Н. С. Таганцев, И. Я. Фойницкий, приводит в священ-тый трепет. И все же трудно отделаться от мысли, что, поднявшись на невиданные высоты теоретических поисков общественного идеала, в котором праву отводилась соответствующая роль, наши мыслители потеряли из виду... человека с его насущными правами. Конечно, среди россыпей бле-тящих мыслей наших выдающихся юристов рубежа XIX и XX вв. можно найти и антропологическую ноту, но это не больше, чем нота. В то время как их европейские коллеги "Учение о неотчуждаемых и ненарушимых правах человека, которые государство должно только охранять, но которых оно не смеет -сасаться, есть учение анархическое", — писал Б. Н. Чичерин, далеко ie самый консервативный мыслитель (Чичерин Б. Н. Собственность и государство. Часть вторая. М., 1883. С. 301). О феномене государства-острова см.: Цымбурский В. Л. "От великого острова Русии...": К пра-символу российской цивилизации // Полис. 1997. № 6. 336 Часть IV. Антропология позитивного (европейского) права занудно истолковывали право как некий усредненный стандарт и старались отождествить норму с нормативом, подобно усердному портному приноравливая этот норматив к фигуре среднестатистического добродетельного европейца (бюргера, буржуа, словом, мещанина), наших мыслителей больше всего заботило сближение нормы с нравственным идеалом, с духовностью, на меньшее они были не согласны1. Подчиненную роль права по отношению к высшему состоянию общественного идеала выделял, например, С. А. Муромцев: "Надо включить каждое отношение в область права ровно настолько, насколько его существование обусловлено именно юридическою защитою. Все значение юридической защиты заключается в том, что она упрочивает отношения, еще непрочные; если же они прочны без ее содействия, то она теряет свое значение и отношения можно исключить из права. Может произойти, что прежде юридическая защита была нужна для существования отношения, а потом стала ненужною. В таком случае отношение, бывшее прежде правовым, потом потеряло это качество. Форма правового существования не есть постоянная принадлежность отношения: она — только одна из форм его последовательного развития. Было бы нелепо настаивать на правовом состоянии отношения, когда оно успело уже достигнуть состояния более высшего"2. Не проглядывается ли в этом тезисе марксистская притча об отмирании государства и права по мере того, как обще- 1 "Правосознание есть особого рода инстинктивное правочувствие, в котором человек утверждает свою собственную духовность и признает духовность других людей" (Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Соч. Т. 1. М., 1993. С. 143). Сравним с мыслью "неистового Виссариона" Белинского: "Право народное должно выходить из права человеческого, а право человеческое должно выходить из вопроса о причине и цели всего сущего, а вопрос этот есть задача философии" (Белинский В. Г. Из письма Д. П. Иванову. 1837 г. // Цит. по изданию правозащитного центра "Мемориал": Свобода. Равенство. Права чело века. М., 1997. С. 180). 2 Муромцев С. А. Определение и основное разделение права (1-е изд. — М., 1870). Цит. по: История русской правовой мысли. С. 200—201. На эту тему см. интересную публикацию: Жуков В. Н. Школа "возрожденного" естественного права в России: Между законом и благодатью // Право и политика. 2001. № 4. 337 Глава 9. Человек в системе российского права ственные отношения достигнут такой стадии зрелости и гармонии, что отпадет необходимость в принуждении, орудием коего было право? Самое время перейти к следующему сюжету. |