Итальянское возрождение - в поисках индивидуальности. В. И. Уколова баткин Л. М. Б 28 Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности м наука, 1989. 272 с Серия Из истории мировой культуры. Isbn книга
![]()
|
43 лн ли они противоположны также для гуманистов XIV— XV вв.? Все подобные сюжеты в последнем счете упираются в проблему типа культуры, те. своеобразия Ренессанса в сопоставлении с античной, средневековой и новоевропейской цивилизациями. Итальянским гуманистам было ничуть не проще, чем нам теперь, разобраться в собственных понятиях, сформировать их (и вместе сними себя, переосмыслить на необычный лад архетипические формулы возрождения (rinascentia), обновления (renovatio), золотого века (aurea aetas). На это ушло почти два века. Зато гуманистам удалось, внешне оставаясь в пределах антично-христианской мыслительной традиции, ее исподволь перестраивая и подменяя, почти незаметно для себя выработать уникальное понимание хода исторических времен, природного разнообразия, индивидуальной личности, причем важно подчеркнуть, что все три эти предмета обладали сквозной историологической структурой. Далось это, повторяю, с громадным усилием, поскольку исходная посылка Возрождения, столь революционизировавшего культуру, по необходимости была традиционалистской! То, что авторитет языческой, светской древности очень быстро сравнялся с авторитетом Писания и патристики, конечно, серьезное, ноне решающее обстоятельство, ибо секуляризация принципа подражания сама по себе еще не подрывала его наиболее глубокой подосновы, восходящей в конечном счете к архаике. (Тем более, что при этом тексты и писатели античности оценивались в привычном сакральном тоне, цицерони-анство ничуть не противоречило в глазах этих людей набожности, и Эрмолао Барбаро воскликнет Я знаю только двух богов, Христа и словесность) Тот же Петрарка упрекал свой бесславный век за пренебрежение к древности, нашей матери, создательнице всех почтенных искусств 4 . Филиппе Виллани, желая превознести Салютати, не мог найти более лестного определения, чем назвать его обезьяной Цицерона 5 . (Лишь через сто лет Полициапо употребит тот же «топос» уже не в похвалу, а в осуждение) Асам Салютати в 1378 г. в письме к Дзопарини предпринимает симптоматичную попытку как-то прорваться сквозь средневековое понимание повторения. Как разуметь возвещенное в шестой эклоге Вергилия, а также Сивиллой Кумской ив первой главе Экклесиаста ноновление времен Не буквально, не так, будто люди вернутся к первоначальному состоянию, Адам будет вновь вылеплен из глины и Ева вновь сделана из ребра. Природа не повторяет своих созданий, хотя и проводит все сызнова — через рождение, созревание, старение, смерть и новое рождение. Тоже самое можно с очевидностью усмотреть входе человеческих дел, если внимательно пролистать страницы истории хотя ничто не возвращается таким же (поп eadem redeant), однако мы повседневно видим, как обновляется образ прошлого. В каждом из шести христианских возрастов осуществлялись великие творения или люди были чудесно предназначены для великих и чудных целей, что равнозначно творению. Итак, разве ты теперь не видишь, что, при известной переменчивости событий, в каждом возрасте повторялись сходные вещи. Сходные, нонете же самые, другие. Один лишь бог пребывает постоянным. И божественно постоянным — человеческое творчество Салютати, как и Петрарка, брался за перо вовсе не для того, чтобы присоединиться к представлению о вечном круговороте, но только внутри традиционной мировоззренческой формулы он мог надеяться найти доводы против чисто фаталистической ротации '. Только исходя из сходства в истории чудесных свершений, он был в состоянии неожиданно сделать звучащее как будто знакомо для новоевропейского слуха, нов действительности причудливое в таком идейном контексте заключение Не суди об иных временах по законам нашего времени '. Ауриспа, рассказывая Гуарино об Антонио Панорми-те, заявлял Если бы не было тебя, он не имел бы равных в гуманистических занятиях среди ныне живущих так велика сила итак велика сладостность его таланта Если наш век приближается в латинских сочинениях к веку цицероновского красноречия, то это заслуга его таланта. Далее Ауриспа без колебаний сравнивал Панормиту с Овидием. Даже при жизни Августа и Мецената Панормита, по моему мнению, выделялся бы как превосходный поэт. Настолько, по мнению Ауриспы, неаполитанец, так сказать, „обантичнил-ся" („antiquabitur") Поверь мне, Гуарино!"» Это написано в начальную пору Кватроченто, когда тот же Гуарино, желая похвалить некоего моденского епископа, находил, что тот кажется как бы рожденным вином веке и воскресшим в наше время 9 . Еще не исчезло ощущение, что возвышение до уровня античности касается отдельных людей, ноне нынешнего века в целом, и что поэтому гуманисты и поэты, сумевшие достаточно «обантичниться», занесены судьбой не в свое время. Салютати был убежден, что Петрарке трудно найти равных даже в античности но это не мешало и ему оплакивать современные кораблекрушение словесности и изгнание всякой учености. Позже сочли собственный век золотыми даже стали, сберегая благоговение к античности, поглядывать на нее с независимым достоинством. Но лишь потому, что считали себя, так сказать, более античными, чем сама античность. Измеряли и соотносили себя с идеальным прошлым. Таков, однако, принцип любого мифологизированного восприятия истории. Ренессанс, стало быть, в меру следования этому принципу лежал внутри общего контура, охватывающего все доновоевропейские добуржуазны» типы культуры, чуждые идеям линейного времени а прогресса. По мнению А. Дюпрона, Ренессанс был философией великого возвращения. Совсем на иной лад, чем в античности или в средневековом христианстве, мифологическая по происхождению идея возвращения и истокам в последний разв истории мысли Нового времени выразилась в ренессапсной эйфории. Но что же такого было ныне спрятано в этой идее, отчего она и явилась с необходимостью в последний раз, приведя к собственному полному отрицанию Хотя речи о преимуществах нынешнего века перед античностью зазвучали довольно рано, но до XVI в. эти преимущества могли иметь в глазах современников облик новизны только в некоторых частных случаях, а не в тотальном и эпохальном смысле. Когда же примерно со второй трети XVI в. постепенно распространилось мнение о неоспоримом превосходстве над античностью нынешней эпохи в целом, оно основывалось уже на совершенно ином и небывалом ракурсе сопоставления, на открытии Нового Света и технических достижениях (в мореплавании, книгопечатании, артиллерии и т. д. Но как разв это время (можно сказать поэтому) ренессансный способ мышления переживал закатную пору. В XV же ив начале XVI в. итальянцы довольствовались сознанием, что с честью выдерживают или даже выигрывают состязания с древними, проникая в тайную мудрость их учений, блистая красноречием на их же родных языках и являя талант и доблесть той же или более высокой выделки в новых изобретениях. Вопрос кто выше не мог не возникать, но был лишен драматизма, не умалял авторитета Античности или самоуважения Ренессанса — по той крайне существенной причине, что два золотых века, прежний и нынешний, понимались как два различных, ноне совершенно различных века. Отчасти это был как бы один и тот же век, одно состояние человечества, одно растение, когда-то цветшее, завядшее и снова давшее цвет, одна бессмертная и неизменная человеческая субстанция. Но ежели не высказывать мысли и не изобретать формы, которые не приходили в головы древним, то, полагали тогда, подражания и возрождения как разине получится. Ибо возродить было необходимо самою творческую мощь человеческой природы. Нельзя оспаривать, что сознательное состязание Ренессанса с Античностью шло словно бы в общей плоскости, при одинаковых качественных критериях, под знаком единой шкалы ценностей. Будто эпохи и живущие в них люди — музыканты, соревнующиеся посредством одного итого же инструмента в богатстве и виртуозности вариаций на заданную тему кто сумеет лучше и по- своему раскрыть некую разнообразную сущность. Но только в этом пункте нашего рассмотрения мы переходим от сравнительно легких и известных констатации к более трудной проблеме. Сформулируем ее еще раз каким же все-таки образом ренессансная ориентация на прошлое, на преклонение и любовь к античности (antiquitatis veneratio et caritas) и, значит, на абсолютность, замкнутость космоса и истории темно менее заключала в себе (именно в себе, а не рядом, не помимо принципа возрождения) также самоотрицание, возможность вырваться из авторитарно-мифологического круга. Как ухитрялись примирить учебу и волю к творчеству, как, живя в мире классических текстов, ощутить этот мир одновременно родными чужим, дабы жить все же ив собственном, сегодняшнем мире Уже одно то, что цель эпохального и личного самоопределения неотступно стояла перед ренессансным автором, вносило в усвоение уроков древних необычную проблем-ность. Например, Полициано ищет выход прежде всего в том, чтобы не связывать себя никаким единственными. абсолютным образцом, он хочет воспринимать античную литературу в виде разнообразия, обессмысливающего ранжировку, так что, скажем, позднелатинские писатели при сравнении с Цицероном и Вергилием выглядят, в общем, не худшими, а просто иными 1г 44 Ведь и по Цицерону свои достоинства были у азиатских риторов и свои — у родосских. Подражать надо не одному, а многим, как пчела, собирающая мед, перелетая с цветка на цветок. И впрямь. Поскольку природа любого человека не бывает вполне совершенной, нужно держать перед глазами достоинства многих, чтобы нечто взять у каждого Поэтому нельзя останавливаться и на тех писателях, которых выделяет здесь он, Полициано. И вас, молодые таланты, я хотел бы убедить, чтобы вы не удовлетворялись только теми, кого я излагаю, но устремлялись бы и к другим хорошим авторам...» Такой плюрализм образцов, каждый из которых в отдельности относителен и недостаточен, но любой по-своему не уступает прочим, создает условие некой независимости, поскольку нормой оказывается не тот или этот образец, но, скорее, переход от одного образца (жанра, стиля) к другому. В нескончаемом переходе, в движении посреди разнообразного наследия древности, так сказать, в промежутке между почитаемыми, но несхожими текстами высвобождается пространство для утверждения новой индивидуальности 1Э «...Так как нас услаждают разные перемены блюди траву украшают нежные и разные цветы, то часто и я измышляю благозвучные любовные истории, воспевая ласковую подругу в безыскусных стихах. То мне нравится играть под покровом сжатой эпиграммы, то радуюсь, когда настрою лиру на нежный лад. Многократно восхищаюсь красноречием великого Цицерона, по порой прибегаю и к бессвязной речи (succedunt verba soluta mihi). Ибо ведь, Фонцио, я способен и к дружелюбной эпистоле, и к разным родам сочинения, где потребно обилие выдумок, или же мое перо тянется к спокойным, уравновешенным наставлениями благочестивым речами Кроме разности образцов, расковывать должна была и разность предметов, о которых ведется повествование («tantae rerum varietas»). Так, Стаций дал тому пример в своих Лесах, где его стиль повсеместно удовлетворял многообразию материала (р. 872). К жанру лесов Полициано или Медичи влекла именно содержавшаяся в нем — в потенции — «варъета», те. пестрота сюжетов («argumentorum multiplicitas»), калейдоскоп всяческих сведений о местностях, происшествиях, историях и нравах, наконец, разнообразие словесного мастерства varium artificium»). Оба флорентийских поэта довели до предела открытость формы. Отнюдь неслучайно, что и Комментарий Лоренцо, и его Леса любви, и «Станцы» Полициано остались недописанными. Как, впрочем, и поэма Боярдо, и великое создание Ари-осто и прочее. Их внутренняя цельность вряд ли от этого пострадала, ведь незаконченность логически предусмотрена категорией «разнообразия». С поэтикой «варьета» органически связан идеал, который Полициано обозначает понятием беглости или особой небрежности («celeritas»). Разумеется, и речи не может быть о буквальном толковании этого словечка. Красноречие нуждается в подобающей и великолепной воздеданности», но излишнее усердие часто вредит совершенству (р. 876). Традиционные примеры Полициано очень характерно извлечены исключительно из живописи и скульптуры. Апеллес ставил себе в заслугу умение оторвать кисть от картины («manum de tabula sciret tollere»), а вот скульптор Каллимах не знал конца своим стараниями его работы были отделаны, но лишены грации (р. 874). тоже, что и «celeritas», это хорошо известное обычно по трактату Кастильоне), важнейшее для поэтики Возрождения требование некой естественной непринужденности, непосредственности, спонтанности, точнее же — эффекта таковой, искусной безыскусности, умело спрятанных следов работы и пота. Не потому ли ренессансные итальянцы так настаивали на том, что грация отнюдь не сводилась к изяществу, вообще к эстетическому вкусу, но прежде всего наглядно свидетельствовала о подлинности творческой воли То есть была свойством не того, что изображено, а того, кто изображал или писал — напряженно взыскуемым и труднее всего дававшимся свойством авторства. Иначе говоря, была внутренней свободой ив отношении к античным образцами в отношении к собственному сочинению, нескованностью ими и собой. Еще иначе грация давала неуловимый, но явный контур зарождающейся новоевропейской индивидуальной личности. Ее «сфумато»! Как это для нас ни диковинно, гуманист пытался именно в кущах риторики взрастить то, что позже будут называть личностью. Из эпистолы Анджело Полициано к Паоло Кортезе: «Насколько я понял, ты одобряешь лишь того, кто воспроизводит Цицерона. Мне же кажется гораздо почтенней облик быка или льва, чем обезьяны, хотя она и более сходна с человеком. Как сказал Сенека, те, кого считают наиболее выдающимися в красноречии, непохожи друг на друга. Гораций осуждал подражателей, которые — подражатели и не более. Мне же сдается, что те, кто сочиняет подражательно, подобны попугаю или сороке, говорящим то, чего они не понимают. Ведь пишущим так недостает сил и жизни, недостает энергии, недостает чувства, недостает таланта, они недвижимы, они спят, они похрапывают. Тут нет ничего истинного, ничего основательного, ничего действенного. Тыне выражаешь скажет мне кто-нибудь,— Цицерона. Ну и что же Я ведь не Цицерон. Себя-то, думаю, я выражаю (me ta-men, ut opinior, exprimo)» ". Полициано зрело формулирует ток чему двигался гуманизм, начиная с Цетрарки, и что станет внутренним законом Высокого Возрождения. В данном случае перед нами, правда, только некая программа, только установка на новое слово, а не ее реализация. Но ценностная установка уже сама по себе есть нечто вполне реальное. Если такая, бесспорно, исторически особая и — хотя бы в перспективе — антитрадиционалистская установка погружена в классическую риторику, оперта на воскрешаемую ради нее древнюю традицию, можно ожидать, что это не осталось без последствий и для новой установки, и для традиции. Ведь возникла духовно-конфликтная, те. творческая, ситуация. Я люблю и ценю тебя, продолжает Полициано, но как раз поэтому я восстаю против предрассудка, по вине которого ничто тебя не услаждает, что было бы вполне твоим (quod tuum plane sit; курсив мой.—Л. Биты никогда не отрываешь глаз от Цицерона. Поэтому он, Полициано, жалеет время, потраченное на чтение эписто-лярия Кортезе. Стиль подлинно ученых людей, погруженных в тщательное изучение классиков, должен быть не слепком с чужих книга как бы оплодотворен скрытой эрудицией, многообразным чтением, долгими трудами». Действительно, смелая и причудливая задача — пойти в услужение, чтобы стать свободным. Открытие принципа стилизации Возникает напряженность между риторическим приемом как таковыми попыткой придать факту его использования некую уникальную, свежую, творческую значимость. 47 Частая декларативность этой попытки не равносильна ее мнимости. (Тем более что дело никак не сводилось к декларациям творческой независимости) Введение в текст акцентированных знаков современного и личного авторства уже вставляло этот выдержанный в античном стиле текст как бы в смысловую рамку, особым образом закавычивало его. Такая акцентировка была призвана напомнить, что между автором и его риторическим подходом нет полного совпадения, но есть будоражащая связь. Этот подход (жанр, стиль и т. д) — именно в силу последовательной и тщательной ученой имитации — должен был восприниматься как не прирожденный, пе адекватный жизненной реальности автора, но изобретательно присвоенный им. Текст понимался не как античное чужое слово, но и не как просто слово нынешнее, свое. Это было свое слово, сознательно переодетое чужими чужое — проникновенно перешитое, как свое. Культурное действие разыгрывалось на обдуманно сохраняемой и преодолеваемой дистанции. Античные жанры — будь то эпистола, диалог, пастораль, эпиграмма и даже плохо давшаяся гуманистам в руки латинская комедия — ныне использовались в экспериментальных целях. Литературное творчество на народном языке (volgare), с середины XV вставшее программным требованием (разумеется, при столь же программном сохранении двуязычия) , особенно обострило и выявило всю ситуацию — небывалое дотоле единство остраиения от античности ц вживания в античность. Ведь это означало писать на латинский лад по-итальянски! Вскоре начались неизбежные споры о мере пуризма в итальянском языке, ибо и язык в целом под перьями гуманистов стилизовался. Вот, конечно, необходимый термин. Люди культуры Возрождения им не пользовались, как они не пользовались и термином личность. Они пе обсуждали проблем личности, но их интересовало разнообразие. Они не обсуждали проблем стилизации, нов центре их внимания было свободное подражание для достижения собственных целей, самовыявление посредством хорошо рассчитанной парафразы. Это не было ни эпигонством, ни следованием древнему канону, принимаемому без обсуждения, ни приписыванием текста анонимом авторитетному автору, ни бессознательной подменой, искажением, варваризацией античных структур в западном и византийском средневековье. Это было чем-то принципиально отличным от всего перечисленного, а именно стилизацией. За такое сознательное подделывание под инаковую культуру итальянских гуманистов впоследствии будет принято упрекать в искусственности, холодности и проч. Между тем стилизаторство послужило удачнейшим историческим выходом из традиционалистского средневековья, в нем — конструктивная связь открытия античности с обоснованием суверенного индивидуального творчества. Нетрудно заметить, что ренессансное придумывание под античность во многом отличалось также и оттого, чем была стилизация позже, чем стала она в XIX—XX вв. Но так или иначе, Возрождение воспользовалось ею, по-видимому, впервые в истории мировой культуры, оттолкнувшись от античности ради собственного стремительного взлета. А затем уже новоевропейская культура вообще перестала быть традиционалистской. Если считать риторику игрой, так сказать, первого порядка, то у гуманиста она — в качестве элемента пусть сколь угодно почтенного) — включена в игру второго порядка. Риторика не раина здесь себе, потому что автор пе исчерпывается ею. Автор обретает историческую дистанцию ив принципе — свободу в обращении с общими местами. Подражание античности означает ее диалогизацию. Начиная уже с писем Петрарки, возникает двусмысленное совпадение подражания и самовыражения 16 . Рядом с инстанцией общего места, то прячась, то выглядывая из-за него, утверждается инстанция авторской индивидуальности. Общие места присваиваются, вплетаются в подчеркнуто личное высказывание, как если бы они былине общими местами, как если бы они импровизировались здесь и сейчас. Риторика, с ее традиционным материалом и приемами, сама становится предметом разыгрывания в роли одновременно и античной, далекой, и как бы домашней, рождающейся заново. Чем усердней эти люди беседовали с древними, переодевались (мысленно или даже буквально) в подобие римской тоги, воображали себя жителями Аркадии и т. п, тем острей они переживали своеобразие своего исторического положения, смелость личных культурных инициатив. Римляне, перенимавшие мудрость у греков, средневековые авторы, использовавшие сочинения древних язычников, менее всего мучились этим, не замечали здесь 49 проблемы самовыражения. В отличие от всех других методов употребления прежнего культурного материала, стилизация немыслима без рефлексии, те. только она в данном случае и заслуживает названия «метод». В «Камальдульских диспутах Кристофоро Ландино есть примечательный пассаж, вложенный, между прочим вряд ли случайно — в уста его ученика Лоренцо Медичи... Разговор идет о соотношении между «Энеидой» и Комедией. Лоренцо замечает, что не все из того, что он сейчас приводит, надо приписывать действительно ему (я не опускаю и постороннего по отношению к замыслу речи. Нона деле я противопоставляю свое мнение всем остальным, подводя, однако, к этому своими словами исподволь. Я ведь с раннего детства. усвоил произведение флорентийского поэта как родное, так что в нем мало сыскалось бы мест, которые я, если бы потребовалось, не мог бы с легкостью воспроизвести. Но что я, мальчик, был в состоянии уразуметь из слов божественного певца А теперь, когда я схватываю в уме все богатство высказанного им содержания, я следую за его гением с величайшим восхищением. И пусть в ткань его изложения вплетено, бесспорно, немного пряжи, заимствованной у Вергилия, все-таки в целом это достаточно далеко от Вергилия. Насколько я теперь понимаю, часто и нас Ландино имеет обыкновение увещевать при помощи наставлений Цицерона, кое в чем тщательно и обдуманно подражая ему. И тем не менее это вовсе не ведет к тому, чтобы мы становились теми самыми, кому мы подражаем, но — лишь сходными сними, причем так, чтобы само это сходство обнаруживалось с трудом, разве что образованными людьми ". Так уточнялась мысль Петрарки. Нельзя не подивиться, как ив других подобных случаях, например у Полициано или у Пико делла Миран-долы (о чем еще пойдет речь, остроте и точной выяв-ленности этого столь нового культурного переживания. Даже только в этом месте у Ландино есть уже все основные компоненты идеи стилизации. Во- первых, мы — совсем не они и не должны становиться попросту ими. Во-вторых, мы тем не менее хотим походить на них, тактично вплетая их речь в нашу собственную, создавая нечто в их духе, осмотрительно и тщательно. Но, в-третьих, это сходство должно быть скрытым. Иными словами, ему не следует быть лобовым подражанием, списыванием, но — тонкой парафразой, 50 заметить которую способен лишь образованный читатель. «Скрытость» подражания означает, что не образец распоряжается мной, а я свободно распоряжаюсь образцом и выстраиваю сего помощью нечто такое, что сходно сними несходно, напоминает о нем, но осуществляет мой собственный замысел. В 1484 г. Джованни Пико делла Мирандола обратился к Лоренцо с эпистолой, в которой доказывал Нет никого из старых писателей, которых ты намного не превосходил бы в этом роде сочинительства (в стихах на «вольгаре») 19 . Он, Пико, утверждает, и вовсе не для того, чтобы сделать ему, Медичи, приятное, что эта поэзия выше, чем поэзия Петрарки и Данте. Что же Пико видит в терцинах и октавах Лоренцо такого, чего решительно не в состоянии увидеть в них мы Опуская подробную аргументацию молодого философа (кстати, тоже недурно писавшего любовные сонеты по-итальянски), отмечу самое поразительное в ней. В отличие от Петрарки, который для Пико автор, слишком бедный содержанием, банальный, а потому, при всей сладостности и элегантности стиля, нередко впадающий в безвкусицу, смешивающий нежное и резкое, разукрашивающий словами расхожие сентенции, склонный к показному и чрезмерному у Лоренцо нет ничего лишнего и ничего упущенного. То есть Пико отдает предпочтение предельно закругленному, нормативному стилю Лорепцо перед чересчур варварским, на его слух, Петраркой? Так-то так, но заметим, что в общих местах итак сказать, в риторичности он винит именно Петрарку! Все, кажется, ставится вверх ногами это, видите ли, у Лоренцо есть непосредственность, это Лоренцо далек от аффектированности! Разумеется, Лоренцо — выше, ибо нормативнее. Однако классицистская стилизованность Лоренцо не только не мешает Пико насладиться индивидуальностью поэта — она как рази дает такое ощущение Эти твои острые, тонкие и, одним словом, Лорен-цовы сентенции. Итак, твои стихи — нечто образцовое. И одновременно, и как раз поэтому они индивидуальны, они — твои. Послушаем Пико внимательно. В твоих стихах любовные шалости перемешаны с философской серьезностью так что они заимствуют у нее достоинство, а она у них — изящество и веселость, и обе стороны в этом сочетании сохраняют присущие им свойства и взаимно ими обмениваются, равно обретая то, что ранее принадлежало 51 либо тому, либо этому. Значит, к эклогами поэмам следует относиться как к подлинно гуманистической серьезной игре, ludum Дело, впрочем, еще сложней и неожиданней, «Но я восторгаюсь в тебо не столько этим, сколько тем, что у тебя — придуманное — как бы и не придуманное, но возникающее, из материи, которой ты занят, из нее самой, будто тебе достаточно расчистить почву от сухостоя и полить ее, а она уж сама расцветает в такой степени все (твои произведения) кажутся доподлинными, а не измышленными, необходимыми, а не вторичными, врожденными, а пе привитыми (nativa, non adventitia, necessaria non comparala, genuina omnino non insiti-tia) Ничто так отчетливо не обнаруживает отличие наших представлений от представлений культуры, к которой принадлежали Пико и Лоренцо, как эта, для Пико решающая в чем мы еще убедимся — мотивировка. В традиционной риторике люди ренессансной культуры искали опору, чтобы быть естественными, чтобы стать самими собой... С чем конкретно из сочинений Лоренцо соотнесен только что приведенный пассаж Трудно поверить, нов первую очередь с Комментарием к некоторым сонетам о любви Пико тут же разбирает его особо. (Цель всего письма была, собственно, в том, чтобы ободрить и подвигнуть Лоренцо к завершению «Комментария».) Пико определяет жанр Комментария как парафразу. Как перепев Перепевность (возведение собственного труда из чужого материала) проницательно и с безусловным одобрением полагается в качестве основания литературного сочинительства. Последовательно и напряженно Пико вытягивает из парафразы авторское, а заодно и свое, читательское Я. Он пишет о Комментарии моя парафраза. И сам спрашивает, предупреждая недоумение но почему моя Хотя бы потому, что я так ее назвал. А почему же она — не моя, если, почитая ее, как твою, я люблю ее, однако, как свою Ты, продолжает Пико, раскрыл достоинства своих стихов, которые я слепо не замечал, как ты один и мог и должен был это сделать, должен был по отношению и к себе и к нам, дабы не лишить себя славы, а нас удовольствия». И тут мы подходим к главному такой читатель-современник, как Пико делла Мирандола, воспринимает перепев в качестве выражаясь анахронистически — доказательства смелой индивидуальной творческой инициативы автора и даже ощущает себя самого активно включенным в такую инициативу. «Сколько аристотелевских сентенций, а именно из Физики, из книг О душе, Оправах, О небе, из Проблем и сколько из платоновского „Протагора", из его Республики, из Законов, из Пира и все это, многократно читанное у других, у тебя я читаю, однако, как новое, лучшее и, не знаю уж как, преобразованное по твоему обличью, так что они кажутся принадлежащими не им, а тебе, и когда я читаю, то воспринимаю их впервые. И это наибольший показатель того, что ты это знаешь не столько в результате комментирования, сколько из себя самого (ex teipso)» (p. Следовательно, для автора-гуманиста и читателя-гуманиста решает дело не столько заимствованный материал, сколько его свободное и непринужденное интонирование, перекомпоновка, остроумная реминисценция, ученый намек, всяческое обыгрывание чужого слова. Не средневековое его присвоение в качестве недлинной мудрости, бесхозного общего места, а именно хозяйское обращение с осознанно-чужим и далеким, как если бы оно было домашним, спонтанно возникающим здесь, только что, сугубо интимным вот что оказалось необыкновенно важным. Поэтому формальная, конструктивная сторона, то, что называли тогда изобретением, приобретала предельную содержательность. Тоже ив изобразительном искусстве. Способ обработки христианской или античной темы, свежее сочетание ее с пластическими мотивами, пусть тоже заемными, некое их смещение, рекомбинация, поворот в рамках счастливо придуманной истории — все и выходило новым содержанием, более того, новым мировосприятием. Чужие тексты, традиционные (и особенно античные) жанры, приемы, жесты, мысли — все приходило в движение. Более или менее, как мы теперь сказали бы, остранялось. В гуманистической среде ценили умение, беря то, что всем известно, делать это как бы новыми неизвестным 20 Вне всего этого, по-моему, бессмысленно судить о феномене Возрождения. Вне этого нельзя понять, каким образом подражание античности могло не сковывать, не обрекать на повторение, в частности, приемов риторического мышления, а, напротив, раскрепощать культуру. Фиренцуола о самоценности новизны Прошло еще полвека, и настойчивые попытки отождествить подражание с изобретением в конечном счете неизбежно исчерпали, более того, скомпрометировали исходное традиционалистское понятие, и даже — как это сделал, например, Кастильоне — сама возможность подражать древним была поставлена под сомнение. Приведу здесь менее известное, не столь, правда, насыщенное идеями, но по-своему не менее красноречивое извлечение — из Бесед Аньоло Фиренцуолы (1525 г) 22 Там некая дама Бьянка хвалит канцону, сочиненную Сельваджо, хотя и не совсем уверена, что та заслуживает похвал Ноя не припомню, встречала ли когда-нибудь у какого-либо автора, древнего или современного, такое построение. Поэтому подозреваю, уж не придумал литы его сам. Так идея «imitatio», на которой со времен Петрарки стояла вся ренессансная культура, к которой принадлежит еще и Фиренцуола, вдруг начинает несколько отдавать пародией даме нравится канцона, однако лишь при условии, что она подражательна, и Бьянка готова отказаться от своего мнения, если окажется, что Сельваджо (чье имя значит, между прочим, Дикарь) не следовал никакому образцу. Сельваджо в гневе отвечает Я сам ее придумал, но почему ты стараешься поставить это мне в вину Разве непозволительно современным людям находить новые способы сочинения, как это делали древние Или тыне знаешь, что поэтами живописцам вполне позволено прибавлять и убирать, каким угодно?» Бьянка не думает уступать Этих новшеств (innova-zione)... надо бы избегать, как напасти. меня не убеждает довод, будто поэтам разрешаются все эти причуды. Приведенная тобою, Сельваджо, сентенция применима только к изобретению речевых оборотов, тут ты прав, можно — впрочем, со скромностью — употреблять свои слова, но нельзя, чтобы ты выдумывал на собственный лад построение или пел в героических стихах любовь Тристана и Изольды, а в элегических — кровавую битву при Гьярададде. Потому мне и не нравится, заключает Бьянка, эта твоя новизна. То есть неприкосновенными даме кажутся риторические правила изложения, есобенно границы стилей и жанров. На это Сельваджо (автор, бесспорно, полностью на его сторо::е): но тогда ошибались те, кто когда-то впервые 5-4 ведь изобрели героическую, и лирическую, и элегическую манеру, а также — хуже того — комедию и трагедию, да и Петрарка, который придумал новые способы сочинять канцоны. Новое радует, пусть не всегда хотя трудно объяснить водном слове, в каких случаях поваторствовать (innovare) нехорошо. Но тут же Сельваджо формулирует оговорку именно одним словом нехорошо в том случае, когда происходит смешение (si fa confusione), в этом наблюдении сходились древние и современные писатели, греческие, латинские и тосканские, тут они поставили пределы и требовали не преступать их. Именно такое новшество преступно, именно оно должно тебе не нравиться. Однако ни Данте, ни Петрарка, ни другие обновители поэзии этого не делали. Вот почему он, Сельваджо, выступает против современных цензоров Я никогда не соглашусь сих мнением, пока универсальный закон не поставит мне запрет. Довольно того, что он выдерживает в своих песнях размер и правильно ставит ударения... Мы таки не узнаем подробней, что это за универсальный закон, что это за смешение и почему Сельваджо имеет ввиду нечто совсем, совсем не то, что Бьянка, хотя та тоже, вроде бы толковала о недопустимости смешения. Нельзя сказать, чтоб Фиренцуоле и его герою удалось найти очень уж убедительные и свежие доводы в пользу новизны. Теоретизирование явно отстает от художественной воли и практики. Позиция ясна, она действительно непривычная, она страстная, иное дело — как она обоснована. Приходится вспомпить, выслушивая эту апологию новизны, что мы находимся еще только вначале в. Но вот в фиренцуоловский диалог вступает еще одна женщина, Фьоретта. Ее реплика простодушна и. существенна. «Мне кажется, что наш Сельваджо заслуживает порицания не более, чем те, кто добавляет новый сорт сукна или иной ткани к тем, что уже входу может быть, эти новые сорта и менее красивы, чем прежние, однако они будут нравиться из-за своей новизны (per la loro novi-ta), н мы будем расхваливать их изобретателей (ritrova-tori)». Вот таки канцона должна быть одета в новые ткани. Этот, так сказать, социально-психологический довод, это общее место, неожиданно сдобренное столь конкретными естественным для возрожденческой Италии текстильным сравнением, по-настоящему серьезно, потому 55 что подразумевает коренную самоценность новизны. Оно серьезно в контексте всего предшествовавшего спора, потому что, заговорив устами шаловливой Фьоретты, автор уже не оглядывается ни на какое подражание, не поминает о пределах, поставленных новшествам универсальным законом и т. п. Фьоретта преспокойно признает (вот где сдвиг, заострение топоса!), что новое, пожалуй, бывает хуже старого. Но зато оно непохоже на старое. Так что всякое изобретение не нуждается нив каком обосновании. Я сам придумал начальная фраза Сельваджо отзывается эхом в реплике Фьоретты. Только это горделивое, детское я сами значимо. Таков расхожий посыл Возрождения в будущее. Ошибаются те, кому не нравится ежедневное нахождение нового (il tro-vare ogni dl cose nuove)» Следующее столетие уже сплошь будет заполнено названиями книг, в которых встречается слово новый в качестве синонима чего-то почтенного и насущно необходимого ". И это после того, как извечно таким синонимом было, напротив, древнее, освященное сходством с первообразцами. Понятно, что для этого нужно было непросто сменить идеологическую установку, но перевернуть прежнее мироотношение — никак не меньше Отныне нетрадиционалистское отношение к новизне и изобретению будет — негладкими, противоречивыми путями — становиться все более углубленным (или, напротив, стереотипно-поверхностным), во всяком случае саморазу- меющимся. Мы теперь если и сомневаемся в ценности нового, то едва лине в силу того же, восходящего к Возрождению, стремления к нему ведь как раз упоение новым ныне стало чем-то старыми приевшимся. В ретроградности для некоторых нынешних людей — чуть лине бунт, в стиле ретро есть терпкость, а обращение к мифу, как известно, характерная принадлежность модернизма XX в. В новое и новейшее время даже и возникающая иногда ностальгия по прошлому действует освежающе. Всякий раз лишь выявляет остроту нетрадиционных, кризисных социальных и культурных ситуаций. Прошлое превращается в сугубо художественный символ или в идеологическое клише, это знак прошлого. К самому же прошлому возврата больше нет, никто, собственно, и не помышляет вернуться и продолжать в нем жить — хотя бы в том смысле, в каком продолжали жить в классической древности, чувствовать себя такими античными гуманисты. Завершая этот сюжет, отметим любопытное обстоятельство, возникающее, впрочем, при культурологическом подходе к любому сюжету. Нам теперь уже трудно всерьез заинтересоваться революционной точкой зрения Ка-стильоне и Фиренцуолы, мы находим в ней — отчасти справедливо — нечто слишком знакомое, свойственное позднейшей культуре. Отчасти — ибо нам трудно расслышать и оценить восторг новизны. при провозглашении новизны. Трудно распознать в придании высшего достоинства новому, индивидуальному, произвольному — дерзкое переворачивание того, что прежде считалось самым авторитетным, необходимыми всеобщим. Отчасти — ибо тут были некогда вызови спор, ныне сглаженные почти четырехвековой дистанцией. Хотела бы я знать говорит Фьоретта,— кто это установил такой суровый закон, по которому тот, кто не будет применять те же слова, что у Петрарки, считается мятежником против нашей прекрасной Тосканы и нарушает рассудительные установления Горация Возражают против введения в стихи обиходного слова Но его не употреблял Петрарка». Да кто сказал, что те слова, которых не употреблял Петрарка, не можем употреблять мы, другие и т. п. 25 Но с другой стороны выговоренное о подражании на излете Возрождения впрямь менее содержательно, менее парадоксально, чем приведшие к этому долгие духовные усилия. Изъясняясь кибернетически, на входе в черный ящик мы находим обязательную традиционалист- скую мифологему, архетип возвращения к истокам на выходе — реплики фиренцуоловских персонажей, в которых впервые психологически освоено едва лине довлеющее себе изобретение. Носам черный ящик — Возрождение — это не ветхая идея подражания и не новоевропейская идея изобретения. Это, начиная с Петрарки, их сопряжение через разнообразие, позволявшее соревноваться и экспериментировать с Античностью — не повторять, а рифмовать себя с нею. Отложившийся результат Возрождения определенно менее культурно значим, чем его замысел, чем то брожение умов, которое привело к результатами было более специфи-чески-ренессансным, более уникальным, поэтому более поучительным для историка. Возможно, следует добавить, что апология новизны менее содержательна лишь в качестве некой концовки Возрождения, но сама по себе, разумеется, ничуть не 57 менее драматична и богата, культурно-продуктивна, чем ренессансное неподражаемое подражание — если взять эту идею как завязку новоевропейской культуры, насыщенной собственными сложностями и парадоксами просвещения, прогресса, историзма и пр. Мысль о самоценности новизны скудна, повторяю, только в стереотипном виде ив тот момент, когда она — так сказать, выведенная из Возрождения — уже забыла о проблемности исчерпанного культурного этапа и еще не догадывалась о будущей проблемное™. |