Учебник по критике. Литературная критика конца 18801910х годов общая характеристика литературной критики Се
![]()
|
314 Тарусские страницы. Калуга, 1961. 2Горизонт. 1988. № 9. С. 42. тать книгу до конца».1 Отвечая на вопрос, кто же должен выступать в роли критика, Хрущев убеждал, что судьей должен быть народ и что умная критическая статья — это как «березовый веник для человека, который любит ходить попариться в баню: он парится и веничком себя похлопывает, а если сам себе не хочет этого делать, то сделает ему другой»2. Печально знаменитой была речь Хрущева на встрече руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства в марте 1963 г. Как и прежде, Хрущев высказывался за простоту и доступность художественных произведений. Свои литературные вкусы он выдавал за эталон и ругал писателей, кинематографистов и художников за элементы модернизма (абстракционизма) в их произведениях. В июле 1963 г. на партийном Пленуме Хрущев четко заявил, что оценку литературным произведениям должна давать партия. С именем Хрущева связано исключение Б. Пастернака из Союза писателей в 1958 г., «арест» в феврале 1961г. рукописи романа В. Гроссмана «Жизнь и судьба», заявление «в искусстве я сталинист», знаменитый разгром художников-абстракционистов на выставке в Манеже. И все это происходило почти одновременно с возвращением из лагерей огромного количества незаконно репрессированных. Так, сотканным из противоречий, оказался и весь период литературной жизни, связанный с именем Хрущева. С 1964 г., когда генеральным секретарем ЦК станет Л. И. Брежнев, литературная ситуация окажется более прогнозируемой. После Второго съезда писателей работа писательского союза налаживается, и съезды проходят регулярно. На каждом из них говорится о состоянии и задачах литературной критики. С 1958 г. к союзным съездам добавятся еще и съезды писателей Российской федерации (учредительный состоялся в 1958 г.). На всех партийных съездах, начиная с двадцатого, в отчетных докладах непременно появлялись специальные абзацы, посвященные литературе. Ведь в шестой статье Советской Конституции — статье, отмененной лишь в 1990 г., было сказано о руководящей роли Коммунистической партии Советского Союза во всех сферах общественно-политической жизни. Так что партийное руководство литературой было по существу закреплено конституционно. На рубеже 1950—60-х годов литературная жизнь оживилась за счет издания многих областных (региональных) литературно-художе- 'Третий съезд писателей СССР. М., 1959. С. 220. 2Там же. С. 221. 315 ственных журналов: «Дон», «Подъем», «Север», «Волга» и др. с 1966 г. вновь выходит журнал «Детская литература», в котором, в частности, печатаются литературно-критические статьи. Реанимировалась и литературная критика как особая сфера научно-художественного творчества. Активизировалась писательская литературная критика Так, например, Константин Александрович Федин (] 892—1977) и Леонид Максимович Леонов (1899—1994) видели свой долг в оценке современной литературы и стремились сделать литературно-критические статьи важной частью своей художественной практики. Основываясь на нескольких характерных черточках в облике писателя, Федин и Леонов создавали целостные писательские портреты. В статьях о Пушкине, Толстом, Гоголе, Блоке Федин обозначал их место в новой общественно-исторической эпохе. Федин охотно прибегал к жанру литературного портрета и с помощью отдельных деталей воссоздавал человеческие характеры и отношения. Критерием порядочности и непременной заботы о молодых для Федина всегда оставался М. Горький. Книга Федина «Горький среди нас» до сих пор остается одной из лучших в мемуаристке о Горьком. Несмотря на то что фединские статьи во многих отношениях явились данью эпохе и тому высокому положению, которое занимал писатель (Первый секретарь, а затем — председатель правления Союза писателей СССР), не следует отрицать их словесную живость, ироничность, верность художественных деталей. Федин стремился показать связь русской литературы прошлых лет и современности, подчеркнуть высокую значимость литературного труда. Литературно-критические выступления Л.Леонова нередко носили устный характер. Его речи о Чехове, Л. Толстом, Горьком проникнуты яркой образностью, парадоксальной риторикой. Любимый лео-новский прием и в докладах, и в статьях — словесное «оживление» писателя с подробным воспроизведением его манер, голоса, взгляда. Так, написаны «Речь о Чехове», «Слово о Толстом». В отличие от Федина и Леонова — авторов «художественной» критики, Константин (Кирилл) Михайлович Симонов (1915— 1979) дал прекрасные образцы критики публицистической. Симонов рассказывает о писателях — Бунине, Твардовском, Луговском, Булгакове — как журналист: с живыми подробностями, точным обозначением места встречи с героем очерка, с яркими публицистическими отступлениями. Статьи Симонова эмоциональны, важное место в них занимает образ самого рассказчика — литературного летописца. 316 Спустя почти десять лет после смерти писателя, в 1988 г., были опубликованы симоновские записки «Глазами человека моего поколения»', носящие антисталинский характер и воспринятые читателями как ответ Симонова самому себе, автору статьи «Священный долг писателя». Эта статья 1953 г. была одним из многих голосов в хоре, прославляющем великого Сталина. Заметными явлениями стали литературно-критические работы Александра Николаевича Макарова (1912—1967). Фронтовик, выпускник Литературного института, Макаров выступал в роли заместителя редактора «Литературной газеты» и журнала «Молодая гвардия». Как литературный критик, Макаров обладал широким творческим диапазоном. Он писал о литераторах старшего поколения и своих сверстниках — о М.Шолохове, Д.Бедном, В.Инбер, М.Исаковском, М.Светлове, Я.Смелякове, К.Симонове, В.Шукшине, Э.Багрицком, И. Сельвинском. Макаров открыл современному читателю литовскую поэзию, написав работы об Э. Межелайтисе и Ю. Марцинкявичусе. Многие современники оценивали в Макарове-критике прежде всего его особенную «чуткость к таланту». Мягкость и доброжелательность отличают критический стиль Макарова. В мало известном сибирском авторе Викторе Астафьеве Макаров увидел подлинный талант и предсказал Астафьеву путь в «большую литературу» («Во глубине России»). Спустя годы, В. Астафьев посвятит Макарову свои заметки, назвав их «Зрячий посох». Полемика, представленная в статьях Макарова, доказательна и спокойна. Критик никогда не стремился «уничтожить» автора неудачного произведения, задеть его обидным словом. Макарову было намного интереснее прогнозировать развитие писательского творчества и из недостатков рецензируемого произведения «выводить» дальнейшие маршруты, по которым, возможно, будет стремиться пройти автор. Так, размышляя о молодом и талантливом Е.Евтушенко, авторе «Братской ГЭС», Макаров предостерегал поэта от избыточной эксплуатации однажды найденных им художественных приемов. Многие прогнозы Макарова относительно Евтушенко и других молодых авторов впоследствии оправдались. Макаров был тонким знатоком поэзии, вот почему его суждения о стихах особенно проникновенны и чувствительны — при этом неважно, рассчитан ли был литературно-критический текст на публикацию или это издательская «внутренняя рецензия»: «Когда оказываешься лицом к лицу с поэтическим произведением, не просто найти слова, чтобы высказать своё суждение. Уместны ли эпитеты, вроде Знамя. 1988. № 3—5. 317 «талантливое», «яркое»? Всё ведь это не годится. Поэма Ахмадулиной произвела на меня впечатление, которому трудно подобрать определение; пожалуй, наиболее близким было бы слово «одарила», но оно старомодно»1. Размышляя о предмете и назначении литературной критики, Макаров писал, что критика является частью литературы, ее предмет — человек и его общественная жизнь, что каждый критик имеет собственный художественный опыт и собственную тему. Такая позиция позволила Макарову, члену коммунистической партии, оставаться в значительной степени независимым критиком, суждения которого далеко не всегда приходились по вкусу официальным лицам. Макаров, например, позволил себе сравнить две книги «Поднятой целины» М. Шолохова и сказать о том, что вторая книга в художественном отношении значительно слабее. Основные сборники литературно-критических работ А.Макарова — «Воспитание чувств», «Разговор по поводу», «Во глубине России». Поистине поразительным был творческий взлет Марка Александровича Щеглова (1925—1956). Тяжело больной человек, с детства прикованный к постели костным туберкулезом, Щеглов окончил филологический факультет Московского университета. Он был дипломником профессора Н.К.Гудзия и проявил недюжинный исследовательский талант. Вот почему дипломное сочинение Щеглова было частично опубликовано в журнале «Новый мир», которым руководил А. Твардовский. В литературной критике Щеглов успел проработать немногим более трех лет, но оставил заметный след и своими статьями, насыщенными философской проблематикой, и своими принципиальными полемическими высказываниями, острота которых не зависела от объекта литературно-критического усмотрения, и своими дневниковыми записями, собранными впоследствии в книгу «Студенческие тетради». Писатель и критик В. Я. Лакшин подчеркивал в творческой индивидуальности Щеглова соединение широчайшей филологической эрудиции и острого чувства современности. Диапазон литературных интересов Щеглова был связан с русской классической литературой и произведениями «текущей» словесности, среди которых каким-то безошибочным чутьем критик «выуживал» слабые, откровенно халтурные — и давал им жесткую, нелицеприятную оценку. Почитатели щегловского таланта не раз писали о том, что критик, которому суждена была такая трагически короткая жизнь, мог бы сосредоточиться на текстах более ярких и достойных. Однако сам Щеглов Макаров А. Критик и писатель. М., 1974. С. 46. 318 придерживался иного мнения: « <...> есть в нашей литературной жизни вещи, которые все еще нужно общественно контролировать путем гласной дискуссионной критики» (подчеркнуто автором)1. Публикация знаменитой статьи Щеглова «Русский лес» Леонида Леонова» (1954) стала одной из причин снятия Твардовского с поста редактора «Нового мира». При общей позитивной оценке романа Щеглов сделал заслуженному автору ряд справедливых замечаний. Критик особенно недоумевал по поводу неточностей в разработке характеров молодых героев, по поводу «холодно-рассудочных» и «выспренних» слов, вложенных в уста юных девушек. Эти и другие просчеты Леонова оценивались Щегловым в русле его концепции о «полуправде», в которой он видел опасность не меньшую, чем в открытой лжи. «Полуправда подрывает силу искусства», — считал Щеглов2. Современникам запомнилась статья Щеглова «Есенин в наши дни» (1956), представлявшая отклик на выход в свет сочинений Есенина, который возвращался к читателю после долгого перерыва. Статья Щеглова положила начало «новому» есениноведению. Уже после смерти Щеглова, в 1956 г., была опубликована одна из удивительно ярких литературно-критических работ, написанных в советскую эпоху, — статья «Корабли Александра Грина». Необычность этой статьи заключается в том, что критик, погружаясь в мир романтической мечты, эмоционально-возвышенно и вольно сплетает свой стиль с гриновским слогом: «...Белой точкой на горизонте, в исчезающей отдаленности моря появляется корабль, за ним еще один и еще... Ветер и волны дружно влекут их, они летят, слегка накреняясь, у них почти живые, стройные формы; ветер воет в тонких снастях, плещет вдоль борта тугая отлетающая волна, загорелые веселые матросы глядят за горизонт — что там? И наше сердце стремится лететь за ними, к тучам и скалам таинственных стран воображения...Это корабли Александра Грина»3. Литературная жизнь 1950—1960-х годов во всей ее противоречивой сложности не может быть представлена без журнала А. Т. Твардовского «Новый мир», без литературно-критического отдела этого журнала, без того содружества литературных критиков, которые работали в журнале или сотрудничали с ним. * Щеглов М. Любите людей. М., 1987. С. 492. 2Там же. С. 491. 'Там же. С. 128. 319 Твардовский дважды приступал к редактированию журнала «Новый мир» и дважды отстранялся от этой деятельности. Редактором «Нового мира» Твардовский являлся в 1950—1954 и 1958—1970 гг. Около семнадцати лет редакторской работы пришлись на разные периоды «оттепели» — на ее раннее предвестье, на ее бурное начало и продолжение, на ее вялое затухание и драматический финал. Как редактор, Твардовский оба раза сменял К. М. Симонова. При первом назначении Твардовский признавался, что имел смутное представление о профессии редактора. Тем не менее, уже в 1952 г. журнал опубликовал произведения, ставшие первыми знаками едва обозначавшейся новой эпохи. Среди них статья юного М. Щеглова «Русский лес» Леонида Леонова» , статья В. Померанцева «Об искренности в литературе»2, работы М.Лифшица «Дневник Мариэтты Шагинян»3 и Ф.Абрамова «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе»4. Эти и другие публикации подверглись нападкам в партийной печати, обсуждались на Втором писательском съезде, и после резолюции президиума Союза писателей СССР Твардовский был снят с поста редактора. Между тем, если в статье Щеглова был нанесен ущерб репутации советского классика, а в публикации Ф. Абрамова затрагивались самые устои колхозной деревни, то статья Владимира Михайловича Померанцева (1907—1971), откликавшаяся своим названием на известную статью Чернышевского «Об искренности в критике», носила вполне спокойный характер и в чем-то напоминала дежурные размышления о задачах литературной критики. «Задача критики не только в том, чтобы раскрыть патриотизм писателя и актуальность освещенной им темы. Критики должны оценить роль книги в литературе, что нового вносит она сравнительно с прежними»; «нас сильно дезориентируют многие критики схоластической, совершенно не марксистской трактовкой ряда практических литературных проблем», — писал В. Померанцев. Эти банальные утверждения всколыхнули общественное сознание начала 1950-х годов по целому ряду причин. Во-первых, от «Нового мира» уже начинали ждать чего-то сокровенного, непривычного и «слегка недозволенного». Во-вторых, привлекало название статьи. Литературу и литературную критику в течение многих десятилетий привыкли именовать партийной, боевой, стоящей в авангарде общест- Новый мир. 1954. № 5. С. 220—241. 2Новый мир. 1953. № 12. С. 218—245. 'Новый мир. 1954. № 2. С. 206—231. 4Новый мир. 1954. № 4. С. 210—231. 320 ва. Но быть искренней — этого от литературы (и критики) давно никто не ждал. Многие под «искренностью» усматривали только начавшее новую жизнь слово «правда». В-третьих, статья Померанцева во многом была направлена против теории бесконфликтности, и читатель «Нового мира» расширял горизонты своего ожидания за счет подтекста: речь могла идти о призыве критичнее отнестись к современной действительности. Общение критика — автора статьи — и читателя оказалось глубже и шире, чем сама статья. Любопытно, что многие читатели «Нового мира» восприняли статью Померанцева как манифест какой-то новой политически прогрессивной группы. Отвечая на письмо обиженной читательницы, М. Щеглов писал: «Вы, Джульетта, как и многие из молодых читателей, слишком большое значение придаете и статье «Об искренности в литературе», и ее автору. Вы даже пишете «группа Померанцева». Это ошибка. Я, например, едва знаком с Померанце-вым<...>И не надо думать, что Померанцев — мученик, с ним ничего драматического, насколько мне известно, не произошло. И мне немного досадно, когда такие умные читательницы, как Джульетта, говорят о нем, как об апостоле. Тогда как дело не в нем, не в его статье, а в более широких и мужественных вещах. Не надо унывать, Джульетта, и не надо ничего оплакивать»1. В отличие от читателей, воспринявших статью Померанцева как знамя новой эпохи, официозная или близкая к ней литературная критика ругала автора за отказ от партийных критериев оценки литературных произведений. Однако главные битвы были впереди. Вскоре после повторного назначения Твардовского, в 1958 г., «Новый мир» превратился в постоянную мишень для литературных критиков и партийных идеологов. Несмотря на прочное положение Твардовского, его общественные посты (депутат Верховного Совета РСФСР, кандидат в члены ЦК КПСС), личное и близкое знакомство с Хрущевым, в прессе тех лет то и дело появлялись озлобленные выступления, направленные против «Нового мира». Колоссальный общественный резонанс имела публикация в журнале Твардовского рассказа А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» в 1962 г. В своих литературных заметках «Бодался теленок с дубом» получивший мировое признание Солженицын расскажет о том, как непросто складывались его отношения с Твардовским и «Новым миром», как редактор Твардовский «ломал» молодого автора, стремясь актуализировать в его творчестве идеи XX съезда партии. 'Щеглов М. Любите людей. М., 1987. С. 494. 21—2386 321 Отношения Твардовского и Солженицына отражают распространенный тип взаимодействия писателя и критика-редактора, взаимодействие, при котором каждый привержен своей правде. Однако известные факты свидетельствуют о гражданском мужестве Твардовского, рискнувшего подключить Хрущева, чтобы пробиться через жесткие цензурные препоны и прорвать плотину молчания вокруг темы ГУЛАГа в литературе и искусстве. Многие люди были причастны к этой публикации века, и все же Твардовский при поддержке Хрущева взял на себя главную ответственность, совершив поистине редакторский подвиг. Литературные критики, оценив факт появления такого произведения в открытой печати, прекрасно поняли, что Солженицына могли опубликовать только с ведома и одобрения ЦК КПСС и встретили произведение одобрительным хором, который вскоре сменился дружной хулой, а затем и высылкой писателя из Советского Союза. Как позднее писал один из сотрудников «Нового мира» критик Ю. Буртин, общественная ситуация резко изменялась, а «Новый мир» осознавал себя демократическим изданием, стоящим на тех позициях, которые были созвучны ранней «оттепели». Журнал по-прежнему боролся с силами торможения, стремился критически осмысливать историю и современность, а главное — избегал «полуправды»1. В стране негласно шла реабилитация Сталина, поддержанная на знаменитых встречах руководителей партии с интеллигенцией в 1963 г. С приходом Брежнева на долгие годы воцарился дух видимого, лицемерного благолепия, вновь торжествовала вездесущая политическая конъюнктура. Ситуация в литературе тоже накалялась. В 1964 г. за «тунеядство» был осужден Иосиф Бродский. В сентябре 1965 г. за публикацию своих произведений за границей были арестованы Андрей Синявский и Юлий Даниэль, участники войны. Синявский — литературовед, автор солидных монографий, и Даниэль, переводчик и поэт, обвинялись в измене Родине. В советских изданиях их называли антисоветчиками, фашистами и отщепенцами. Суд закончился в феврале 1966 г., после чего писатели прошли тюрьму и лагерь. В отличие от судебных процессов сталинского времени этот процесс запомнился тем, что многие литературные деятели вступились за Синявского и Даниэля. Письма в их защиту подписывали К. Чуковский, К. Паустовский, А. Ахматова, Б. Окуджава, Аре. Тарковский и многие другие. А Вяч. Иванов провел блистательный филологический анализ-экспертизу и доказал, что произведения Синявского и Даниэля не содержат уголовно наказуе- См. об этом: Буртин Ю. «Вам, из другого поколения...» // Октябрь. 1987. № 8. С. 192—202. 322 мого деяния, а являют собой сказовую форму с условным рассказчиком. Суд над писателями проходил как оголтелая литературно-критическая дискуссия, предполагавшая трагический финал. Были отмечены и случаи явного или неявного сопротивления начинающейся стагнации. Так, крупный литературовед Аркадий Викторович Белинков (1921—1970), прошедший через десять лет лагерей, после реабилитации издает книгу о Ю. Тынянове. Научная монография воспринималась читателями как остро злободневное литературно-критическое исследование. Современные авторы замечают: «В Белинкове увидели еще один вариант «Нового мира»<...>Белинков насытил повествование множеством иронических приемов. Для создания иронического поля он применял особую поэтику сноски, знаки препинания, скобки, многословие, буквализм, тавтологию, педантические дефиниции, абзац»1. Книгу Белинкова об Олеше — «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша» (1958—1968) современники знали лишь по фрагменту, напечатанному в журнале «Байкал»2 и по рукописным вариантам. Эта работа была на самом деле не столько историко-литературным трудом о писателе, сколько размышлениями автора о невозможности художественного творчества при советском режиме. Белинков совместил в своей книге элементы философской критики, публицистики и художественной прозы. Весной 1968 г., скрываясь от преследования властей, Белинков уезжает за границу и вскоре там умирает. Литературная работа Белинкова, несущая в себе сильный заряд отрицания, в 1960-е годы воспринималась как форма гражданского неповиновения. Такой же пафос отрицания несла в себе неопубликованная в те годы литературоведческая статья А. Синявского «Что такое социалистический реализм?». Мужественным поступком стало не предназначенное для публикации «Открытое письмо Михаилу Шолохову» Л. К. Чуковской в связи с негуманным выступлением автора «Тихого Дона» в период процесса над Синявским и Даниэлем. Литературно-критические и публицистические суждения стали появляться в неподцензурных изданиях, в рукописях, списках, в машинописных копиях, на пленках для диапроекторов, в магнитофонных записях — все эти формы бытования литературных сочинений позже будут названы «самиздатом». Литературно-критические работы, появившиеся в «самиздате», отличались диссидентскими настрое- Вайль А., Генис А. 60-е: Мир советского человека. М., 1966. С. 168. 2Байкал. 1968. № 1,2. 21* 323 ниями (то есть инакомыслием) и были посвящены писателям или книгам, гонимым властями. Несмотря на то что Твардовский всегда стоял на партийных позициях, власти усматривали в его редакторских действиях и вообще в политике «Нового мира» черты свободомыслия и даже фрондерства — того, что было свойственно неподцензурным изданиям. Такое стечение общего духа времени и позиции журнала привело к открытой травле Твардовского и его сотрудников. Особенно громко заявил о своем неприятии новомирской' политики журнал «Октябрь» под руководством В. Кочетова. Журнальная полемика между этими двумя изданиями с разной степенью интенсивности продолжалась практически до конца 1960-х годов. Кочетов, являвшийся официальным партийно-литературным идеологом, выстроил платформу своего журнала вопреки либерально-демократической ориентации «Нового мира». В редакционных статьях и рецензиях все, исходившее из «лагеря» новомирцев, нещадно критиковалось. Г.Бровман и В.Дементьев, В.Ермилов и Ю.Идашкин, Л.Крячко и А. Эльяшевич — критики «Октября» — не уставали испепелять словом все то, в чем «Новый мир» видел свежий ветер перемен. «Октябрь» громил В.Аксенова, И.Грекову, Г.Троепольского. А.Власен-ко, полемизируя с В.Лакшиным, написавшим о герое Солженицына как о человеке труда, оппонировал «Новому миру», противопоставляя Ивану Денисовичу Шухову героев «Цемента», «Соти» и «Поднятой целины»2, при этом истинный пафос солженицынского произведения намеренно искажался. Положение журнала Твардовского стало особенно шатким после чехословацких событий 1968 г., когда усилилась политическая цензура. В каждой журнальной книжке искали особый подтекст. Номера выходили с опозданием, а некоторые публикации изымались в последний момент, и часть журнала поступала к подписчикам с белыми страницами. Как это бывало в годы жесткого политического контроля, удалось сфабриковать несколько читательских и писательских писем. В знаменитом «Письме одиннадцати литераторов», опубликованном в журнале «Огонек», в письме рабочего Захарова (газета «Социалистическая индустрия») и других подобных откликах речь шла об антипатриотической позиции журнала, об отказе от идеалов партийности и народности. В феврале 1970 г. Твардовский был уволен с поста редактора, В различных публикациях материалы, появившиеся в журнале «Новый мир», именуются «новомирскими» и «новомировскими». 2Октябрь. 1964. № 12. С. 193—203. 324 и вся его редакция тоже покинула журнал. Удар был такой силы, что через полтора года Твардовский скончался.' В своем поминальном слове к девятому дню после смерти Твардовского Солженицын заметит: «Обстали гроб каменной группой и думают — отгородили. Разогнали наш единственный журнал и думают — победили. Надо совсем не знать, не понимать последнего века русской истории, чтобы видеть в этом свою победу, а не просчет непоправимый. Безумные! Когда раздадутся голоса молодые, резкие — вы еще как пожалеете, что с вами нет этого терпеливого критика, чей мягкий увещательный голос слышали все. Вам впору будет землю руками разгребать, чтобы Трифоныча вернуть. Да поздно...»2 А спустя много лет Солженицын так скажет о Твардовском: «...он был — богатырь, из тех немногих, кто перенес русское национальное сознание через коммунистическую пустыню»3. Далеко не все столь скорбно восприняли похороны журнала и его редактора. Даже спустя годы, в новой общественно-литературной ситуации, откроется свой счет к литературной истории. Кое-кто из литераторов будет убеждать читателей, что «Новый мир» демонстрировал легальный экстремизм и авангардизм, что «новомирская команда» была поддержана советской бюрократией, что журнал вообще был на привилегированном положении, а Твардовского сняли за публикацию на западе поэмы «Над прахом Сталина» («По праву памяти»)4. Отголоски споров литераторов-шестидесятников с их идейными противниками были ощутимы и на рубеже 1980—90-х годов. «Шестидесятниками» и в действительности, и в литературе, и в литературной критике называли себя люди, приверженные идеям XX съезда партии и поверившие на рубеже 1950—60-х годов в возможность принципиального обновления советской жизни. Для них были незыблемы идеалы Октябрьской революции, завоевания советской истории, особенно победа в Великой Отечественной войне, имя Ленина, идеи большевизма. Культ личности Сталина и его эпоха представлялись «шестидесятникам» как трагическое искажение ленинских идей, и «возвращение к ленинским нормам партийной жизни» воспринималось ими как по- 'О Твардовском-редакторе и «Новом мире» см.: Лакшин В. Твардовский//У7ак-шин В. Открытая дверь: Воспоминания, портреты. М., 1989. С. 109—242; Кондратович А. Новомирский дневник: 1967—1970. М., 1991. ^Солженицын А. Бодался теленок с дубом: Очерки литературной жизни // Новый мир. 1991. № 8. С. 99—100. * Солженицын А. И. Богатырь//Новый мир. 2000. № 6. С. 129—130. 4См. об этом: Байгушев А, О саддукействе и фарисействе // Москва. 1988. № 12. С. 167—198. 325 беда здравого смысла. В пору «перестройки и гласности» само понятие «шестидесятничества» стало объектом критики со стороны разных литературно-политических лагерей. Одни считали, что «шестидесятники», находясь в плену ленинских представлений о законах общественного развития, остановились перед глубинной критикой советской системы в целом. Другие, напротив, видели в «шестидесятниках» социал-либералов, начавших постепенное уничтожение советской власти. В зависимости от взгляда на литераторов-«шестидесят-ников» формировалось и отношение к «Новому миру» эпохи Твардовского. Журнал Твардовского напечатал множество замечательных художественных произведений, однако платформу журнала, его ценностные ориентиры обеспечивал литературно-критический отдел. Твардовскому удалось собрать в качестве постоянных сотрудников или авторов лучшие литературно-критические силы 1960-х годов. А. Дементьев и А.Кондратович, И.Виноградов и В.Лакшин, Ю.Буртин и Б. Сарнов, В. Кардин и А.Лебедев, Ф. Светов и Н.Ильина, И. Роднян-ская, А.Синявский, А.Турков, А.Чудаков и М.Чудакова — авторы, печатавшиеся в «Новом мире» разных лет, заслуженно вошли в историю нашей критики и публицистики. Твардовский был убежден в том, что критика и критики являются душой журнала. Менялись социально-политические обстоятельства, а общая программа журнала оставалась неизменной. Эта верность демократическим убеждениям, последовательность в отстаивании антисталинских позиций вызывала агрессивные выпады противников. Литературные критики «Нового мира» в оценках литературного произведения оставались свободными и независимыми, полагаясь на собственные литературные вкусы, а не на сложившиеся писательские репутации и стереотипы. Новомирцы напечатали немало отрицательных рецензий — в особенности на те книги, где ощущалась пропаганда сталинизма. Новомирцы наступали на серость, бездарность, верно-подцанничество. В нелегких социально-политических обстоятельствах они еще раз продемонстрировали влияние литературной критики на общественную волю и общественное сознание. Люди хорошо и разносторонне образованные, они не раз в полемической аргументации прибегали к историческим урокам, к опыту русской классической литературы и журналистики. Новомирская критика откликалась на все крупные писательские даты и имена, отрецензировала наиболее заметные произведения современности. Читателю запомнились статьи Б. Сарнова о Д. Самойлове, И.Дедкова о «деревенской прозе», В.Кардина о Б.Лавреневе, В.Сурвилло о С. Залыгине, А.Синявского об О.Берггольц, И.Вино- 326 градова о Е. Дороше, Е. Стариковой о В. Пановой, Е. Дороша о В. Белове, Ф. Светова о молодом герое в современной литературе, И. Роднян-ской о В. Липатове, Ст. Рассадина о Ф. Искандере. «Новый мир» опубликовал ряд бесценных исследований об истории русской литературы и — особенно — литературной критики — материалы о Воронском и Луначарском, о М. Горьком и Каверине, о Маяковском и Цветаевой. В журнале появилась рубрика «Из редакционной почты». Для Твардовского и его сподвижников мнение широкого читателя было бесценно. Журнал печатал письма учителей, журналистов, научных работников, машинистов башенных кранов, полковников в отставке и др. В 1965 и 1966 г. В.Лакшин публикует в журнале свою знаменитую статью «Писатель, читатель, критик», о которой еще будет идти речь. Воспитание читателя для «новомирцев» не стало идейно-воспитательным процессом, как это было в советской литературной жизни 1920—1930-х годов. Журнал верил в то, что «суд читателя — высшая инстанция в литературе»1. Но если для партийного и литературного официоза разговоры о читателе оставались лишь дежурной декларацией, то для «Нового мира» читатель поистине стал ключевой фигурой. Литераторы «Нового мира» доверяли вкусу и интеллекту своего читателя. Вот почему новомирцы искали и находили способы контакта с публикой, используя приемы аллегорий, реминисценций, подтекста, намека, иронического пересказа текста, саркастического цитирования. «Новый мир» продолжил традиции русской литературы по широкому освоению «эзопова языка». В связи с этим справедливо было замечено: «Мир, в котором эзопова словесность замещает обыкновенную, требует особого способа восприятия. Читатель становится не пассивным субъектом, а активным соавтором. Более того, читатель превращается в члена особой партии, вступает в общество понимающих, в заговор людей, овладевших тайным — эзоповым — языком»2. Рецензент мог с избыточным восторгом пересказывать откровенно слабый текст — ив этом соединении несочетаемого крылся иронический подтекст, понять который мог воспитанный именно этим журналом новомирский читатель. Другой рецензент умилялся поступкам героя в разбираемой книге. И чем глупее были поступки, тем радостнее делался тон критика. Прием «оглупления текста» великолепно срабатывал в литературных фельетонах, блестящим мастером кото- 1 'Новый мир. 1966. №8. С. 256. 1ВаШ1ь П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. М., 1996. С. 166. 327 рых была Наталия Иосифовна Ильина (1914—1994). В.Лакшин вспоминал: «Она никогда не писала не то что фанфарных, но сколько-нибудь положительных рецензий, безопасных и оттого желанных ■ <...> Слово «критика» воспринималось ею как-то свежо, наивно или слишком всерьез, в его начальном значении, противоположном апологетике»1. Фельетоны Ильиной «К вопросу о традиции и новаторстве в жанре дамской повести», «Сказки брянского леса», «Литература и массовый тираж» и многие другие были написаны словно бы от имени простодушно-лукавой читательницы, недоумевающей, по какой причине была выпущена та или иная книга, если невежественность, примитивность и халтура оказывались единственными ее отличительными свойствами. |